álové) и на северо-восток от Пардубице (Pardubice). При этом довольно далеко от Праги, больше ста километров на восток. Так что, вполне возможно, «папаша» и не мужик вовсе, а деловой человек, на которого грабитель напал где-нибудь в Праге, где заключал папаша какой-нибудь контракт или присматривался к новой английской сноповязалке.
за два дня до сараевского покушения заплатил по счету за двух сербских студентов-техников «У Брейшки», а кроме того, агент Брикси видел его, пьяного, в обществе этих студентов в «Монмартре» на Ржетезовой улице.
Два любимых и часто навещаемых Гашеком до войны заведения.
«У Брейшки» (U Brejšky) – кафе недалеко от Карловой площади, да и от полицейского управления, на Спаленой (Spálená, 47) улице. Место встречи журналистов. Существует на той же улице и поныне, но теперь уже в подвале и с новым падежным окончанием «У Брейшков» (U Brejšků), Spálená, 49. В ходу легенда о том, что в свою недолгую бытность уличным репортером газеты «Чешское слово» (České slovo), в 1911-м, Гашек толкал здесь собратьям-газетчикам за пару пива им же выдуманные происшествия дня (JH 2010).
«Монмартр» – «Café Montmartre» (Řetězová, 7) заведение, как и следует из самого названия во французском стиле, по вечерам превращавшееся в кабаре. И не удивительно, сам хозяин Йозеф Вальтнер (Josef Waltner), был известным чешским шансонье. Бархатно-темный винный салон с названием «Chat Noir» был оформлен знаменитыми чешскими кубистами Франтишеком Киселой и Вратиславом Брюннером. Есть свидетели того, что сюда захаживали и Брод, и Кафка. Здесь же перед войной выступал со своими скетчами и Гашек, пока не ославился, совсем уже в нетрезвом виде прямо на сцене сняв ботинки и продемонстрировав шокированной публике не слишком свежие обмотки вместо носков. Как и «У Брейшки», находилось недалеко от полицейского управления, но по другую сторону Фердинандова проспекта в Старом городе. Не так давно вновь, после почти семидесятилетнего перерыва открыло двери для гостей (CP 1983, JH 2010).
Студенты-техники – студенты Высшей технической школы (Vysokáškola technická). См. комм., ч. 1, гл. 5, с. 65. Как утверждают гашковеды, в юности будущий автор «Швейка», а в ту пору студент коммерческой академии, и сам водил дружбу со студентами-техниками и даже позаимствовал впоследствии для пары персонажей второго плана фамилии своих давних знакомых – Юрайда и Ходоунский. См. комм., Ч..2, гл. 5, с. 468.
Третий заговорщик был председателем благотворительного кружка в Годковичках «Добролюб». В день, когда было произведено покушение, «Добролюб» устроил в саду гулянье с музыкой.
Годковичи (Hodkovičky) – до войны южный пригород Праги на правом берегу Влтавы. Ныне район города Прага-4.
Благотворительный кружок «Добролюб», в оригинале «Dobromil». Неутомимые Годик и Ланда (HL 1998) во втором томе своей энциклопедии сообщают, что, по сведениям «Адресной книги королевской столицы Праги и окружающих ее населенных пунктов» (Adresář královského města Prahy а obcí sousedících, 1907), общество с названием «Dobromil» в самом деле существовало, причем примерно в той области, куда его и определил Гашек, — в пражском пригороде Подоли (Прага-4). Председателем настоящего «Добролюба» в ту пору был Вацлав Доуду (Václav Doudu).
С. 39
— Подождите минуточку, вот только доиграют «Гей, славяне».
«Гей, славяне» (первоначально «Гей, словаки») – песня, написанная словацким патриотически настроенным ксендзом Самуэлем Томашиком (Samuel Tomášik) в порыве антинемецкого вдохновения в Праге в 1834-м на мотив любимой им польской мазурки «Mazurek Dąbrowskiego», больше известной по первым своим строчкам «Jeszcze Polska nie zginęła» – «Еще Польша не погибла». Ныне гимн Польской республики.
Окончательный вариант Томашика, прославляющий не какой-то один-единственный славянский народ и подвиги его героев, а общеобъединяющие звуки славянской речи вообще:
Hej Slované, ještě naše slovanskářečžije,
pokud naše věrné srdce pro náš národ bije.
Žije, žije duch slovanský, bude žít na věky.
Hrom a peklo, marné vaše, proti nám jsou vzteky.
Гей, славяне, наше слово
Песней звонкой льется
И не смолкнет, пока сердце
За народ свой бьется
после Всеславянского пражского конгресса 1848 года стал гимном панславянского движения, весьма недоброжелательно воспринимаемого официальными кругами империи – немецко- или венгро-язычными; последние отличались еще большей непреклонностью и упорством в политике ассимиляции подконтрольных им славян, в том числе словаков.
Едва ли здесь намеренно, скорее как часть естественного контекста языкового противостояния в Чехии, который Гашек лишь честно и точно воспроизводит.
Упоминается как главный элемент полицейской провокации в повести.
Целых два дня он избегал всяких разговоров о Фердинанде и только вечером в кафе за «марьяжем», побив трефового короля козырной бубновой семеркой, сказал:
— Семь пулек, как в Сараеве!
«Марьяж» в кавычках – здесь традиционная для Чехии коммерческая карточная игра, в известной степени аналог, как в части ряда правил, так и занимаемого социокультурного места, нашего родного преферанса, но абсолютно ничем не напоминающая ту игру, которую у нас принято называть марьяжем, начиная с того, что в колоде просто нет дамы, зато два валета, старший и младший. Так что вместо ничего не объясняющих кавычек вернее всего было бы называть игру так, как ее официально называют на родине – чешский марьяж (český mariáš).
Классический вариант чешского марьяжа – игра втроем, двое ловят третьего. Этот третий называется с помощью немецкого деривата aktér (основное действующее лицо), а ловцы его – obránců (обороняющиеся). Играется марьяж тридцатью двумя картами так называемой немецкой колодой. По десять карт в одной руке, две лишние составляют прикуп, обмениваемый и оспариваемый при торгах. Семерка, восьмерка, девятка, десятка, младший валет, старший валет, король и туз (sedmička, osmička, devítka, desítka, spodek, svršek, král a eso) четырех мастей: красная, пули, зеленая и желуди (červené, kule, zelené а žaludy). Немецкие карты, в отличие от привычных нам французских, одноголовые, и только красные безусловно можно признать за черви, прочие: пули – алые шарики, крупные такие дробины, зеленые – листочки, ну и желуди – дубовые, как есть. В оригинале козырная семерка пулек (kulovou sedmou trumfu) бьет желудевого короля (žaludského krále).
Vyhýbal se celé dva dny jakékoliv rozmluvě o Ferdinandovi, až večer v kavárně při mariáši, zabíjeje žaludského krále kulovou sedmou trumfů, řekl:
«Sedum kulí jako v Sarajevu!».
Понятно, что переводчику здесь не позавидуешь. Хотя, конечно, технически семь бубен правильно и сами бубны на пульки похожи, но такая образность весьма прямолинейному Гашеку в высшей степени не свойственна. См. также комм, о бубнах (bubny) в чешском, ч. 3, гл. 1, с. 58.
Важно, наверное, и то, что «последняя взятка козырной семеркой» в терминах преферанса – специальный контракт, который в случае объявления и выполнения удваивает выигрыш.
Напоследок заметим, что пара король – старший валет (svršek, král) в одних руках, эквивалент (вот он!) марьяжа в родной игре «66» – только называется «объявление» (hláška) и, совершенно, как и в «66», дает дополнительных двадцать очков, или сорок, если объявление козырное, при условии, что объявивший сможет взять взятку и зайти с одной из карт пары.
Подробнее о правилах и некоторых особенностях игры, в комм, к той части романа, где Швейк в нее вовлечен. См. ч. 3, гл. 1, с. 17 и 18.
Марьяжные термины для описания положения и ощущения героя вновь используются в одной из последних глав романа. См. комм., ч. 4, гл. 1, с. 268.
еще до сих пор от ужаса волосы стояли дыбом и была взъерошена борода, так что его голова напоминала морду лохматого пинчера.
Очередной случай: «в темноте – все кошки черные». В оригинале stájového pinče – миттельшнауцера. См. также комм., ч. 1, гл. 14, с. 228.
С. 40
На том разговор и окончился. С этого момента через каждые пять минут он только громко уверял:
— Я не виновен, я не виновен!
Этот пассаж – зеркальное отражение ситуации в повести, где Швейк после своего суда всем и везде кричал: «Я не виновен, я не виновен!»:
Ve Vídni se s jich transportem přihodil malý omyl. Jejich vagón přidali v Benešově к vojenskému vlaku vezoucímu vojáky na srbské bojiště.
Německé paní házely i do jejich vagónu květiny a písklavými hlasy křičely: «Nieder mit den Serben!».
А Švejk, octnuv se u stěny pootevřeného vagónu, zařval do té slávy: «Já jsem nevinnej!».
В Вене по ошибке вагон с заключенными не опознали. В Бенешове его прицепили к воинскому эшелону, который вез солдат на сербский фронт.
Немки бросали в вагон цветы и писклявыми голосами кричали: «Nieder mit den Serben!».
А Швейк из-за перегородки полуоткрытого вагона на эти жаркие призывы ответил воплем: – Я не виновен!
Однако окружающие люди и природа отвечали циничным равнодушием к его судьбе, тем же самым, которым уже он в романе одаривает несчастного сокамерника.
С. 41
Или возьмем, к примеру, того невинного цыгана из Забеглиц, что вломился в мелочную лавочку в ночь под рождество:
Если вопрос о том, у кого из всех тогда существовавших в Праге Йозефов Швейков Гашек позаимствовал довольно редкую фамилию – предмет горячих и, видимо, неразрешимых споров среди гашковедов, то совершенно точно известно имя человека, заучившего в действующей армии будущего автора романа примерами «из жизни». Это Франтишек Страшлипка (František Strašlipka), подлинный денщик всамделишного командира Гашека, поручика Рудольфа Лукаса. (Да, именно так, немецкая фамилия Lukas, а не чешская Luk