С. 132
Остановились они за «Флоренцией» в маленьком кафе, где толстяк продал свои серебряные часы.
Совершенно непонятно, по какой причине Флоренци (Florenci) – не кафе, не ресторан, а название района на границе Старе Место и Карлина оказалось в русском переводе в кавычках. Ныне знаменит центральной пражской автостанцией, а во времена Швейка – это было место расположения дешевых привокзальных борделей.
Въедливый Бржетислав Гула (BH 2012) полагает, что речь идет не о самом районе, подвергшемся при современной модернизации пражской железнодорожной сети коренной ломке и перестройке, а конкретно о главной его улице. На Флоренци (Na Florenci), существующей и ныне и соединяющей Гавличкову улицу с тем, что осталось от садов Яна Шверми (Jana Švermy). То есть продали приятели часы где-то за этими садами.
См. также комм., ч. 2, гл. 1, с. 256.
В варианте ПГБ 1929 топоним Флоренци вообще опущен. «Остановились они в маленькой кофейне».
Сверхчеловеческими усилиями ему удалось наконец дотащить своих конвоиров до Краловской улицы, где жил фельдкурат.
Краловский проспект (Královská třídá), см. комм, здесь же: с. 114.
С. 134
Так. Это во-вторых. А теперь в-третьих. Воду пьете?
Никак нет, водки не пью, только ром.
В оригинале никакая водка не упоминается, речь совершенно о другом, во всех разнообразнейших вариантах популярном, таком же национальном, как и пиво, чешском напитке – коржалке (kořalka).
«Так to by bylo to druhé. A teď to třetí. Pijete kořalku?».
«Poslušně hlásím, že kořalku nepiju, jenom rum».
Чешская коржалка – вовсе не разведенный студеной водой до 40 градусов крепости пшеничный или картофельный спирт. Это либо самое простое – наливка, или немного получше и честнее – спиртовая настойка на травах, пряностях и т. д. (koření + alkohol) без последующей перегонки, либо настоящий плодово-овощной самогон с или без спец, добавок к начальной браге (сливовица или джин, например). Разницу между первыми, наиболее дешевыми, «поддельными» (наливка) и вторым, настоящим, благородным типом напитков, производимым из фруктовой браги или настойки путем повторной перегонки, подробно обсуждает фельдкурат Кац в одной из частей этой же главы. См. комм., ч. 1, гл. 10, с. 146. См. также комм., ч. 1, гл. 14, с. 216.
Очевидно, что «коржалка», как и многое другое специфически чешское – «вычеп», например, «господа» и т. д., могло быть узаконено в переводе с помощью комментария. К сожалению, этот простой прием сохранения местного вкуса и аромата используется переводчиком очень редко. В виде исключения, см. «трафика», комм., ч. 2, гл. 3, с. 393 и «тлаченка» – ч. 2, гл. 3, с. 476.
Следует заметить, что неизменное превращение при переводе «коржалки» в «водку» может делать русский текст смешным даже там, где чешский вполне нейтрален. Например, когда «водка» оказывается во фляжке француза (см. комм., ч. 3, гл. 3, с. 139). Или рождается из простого типографского пробела (см. комм., ч. 3, гл. 3, с. 148).
Итак, слова Наполеона «На войне ситуация меняется с каждым мгновением» нашли здесь свое полное свое подтверждение.
Слова, из-за своей очевидной банальности приписываемые, вообще говоря, целой армии военачальников от австрийского генералиссимуса Альбрехта Вальштайна до великого немецкого стратега Карла фон Клаузевица.
С. 135
Теперь вы по крайней мере видите, что военная служба вам не фунт изюма. Я только исполняю свой долг. Я влип в это дело случайно, как и вы, но, как говорится, мне «улыбнулась фортуна».
— Я бы чего-нибудь выпил! — в отчаянии повторял оптимист.
Верзила встал и, пошатываясь, подошел к двери.
— Пусти нас домой, — сказал он Швейку, — брось дурачиться, голубчик!
— Отойди! — ответил Швейк. — Я вас должен караулить. Теперь мы незнакомы.
Очень важное, с моей точки зрения, но редко замечаемое критиками место, отлично, между тем, демонстрирующее ту легкость и естественность, с которой Швейк становится обыкновенным подлецом, едва лишь судьба, пусть на минуточку, переводит его из жертвы в хозяина положения.
См. также испытание пани Вендлеровой (комм., ч. 1, гл. 14, с. 211) и воспитание Балоуна (комм., ч. 3, гл. 2, с. 122).
На третий день пришел денщик поручика Гельмиха
Точно так же, как это имеет место с воинскими званиями (см. комм., ч. 1, гл. 9, с. 111), в тексте Гашека вполне определенным образом используются разные варианты определения денщика. В авторском тексте, если отсутствует ирония или сарказм, это «армейский слуга» (vojenský sluha), как в этом фрагменте:
Třetího dne přišel vojenský sluha od nadporučíka Helmicha.
В прямой речи солдат и офицеров в зависимости от ситуации и национальной принадлежности говорящих используется три разных немецких деривата – несколько пренебрежительное, но ходовое pucflek (Putzfleck), как, например, парой абзацев ниже:
«Poslušně hlásím», odpověděl Švejk, přidržuje polního kuráta opěk ke stěně, «že jsem váš pucflek, pane feldkurát».
C. 136
— Осмелюсь доложить, господин фельдкурат, — ответил Швейк, снова прислоняя фельдкурата к стене, — я ваш денщик.
Также регулярно встречается эмоционально совершенно нейтральное burš (Bursch), как в гл. 9, с. 106 во время разговора Отто Каца с аудитором Бернисом.
«Já potřebuji burše», řekl polní kurát.
Мне нужен денщик, — сказал фельдкурат.
И уже оскорбительное fajfka (Pfeife), как правило, в авторском тексте или прямой речи чехов, см. ч. 1, гл. 13, с. 184.
«Taková fajfka chce něco vyhrát», ozval se z kouta desátník.
Такой денщик-холуй выиграет! — отозвался из угла отделенный.
У ПГБ, как водится, из всех вариантов выбирается самый нормативный из длинного ряда возможных синонимов.
Любопытно, что современный американский переводчик «Швейка» Зденек Седлон (Zdeněk «Zenny» Sadlon) заменяет стандартное batman на гашековский дериват, тут же поясняя эквивалентом – spotshine.
«I dutifully report», answered Švejk, holding him up against the wall, «that I'm уоur putzfleck, your spotshine, Field Chaplain, Sir».
Ha мой взгляд, самое верное решение наравне с введением специфического слова через комментарий. И не только в отношении пуцфлека, но и многого прочего от ajnclík (комм., ч. 1, гл. 1, с. 31) до hospoda (комм., ч. 1, гл. 6, с. 71). Вот еще один пример того, как Седлон при переводе вводит особенное слово оригинала с немедленным пояснением на понятном читателю языке: ajnclík – solitary (в ПГБ 1963 ч. 1, гл. 9, с. 122).
Next to the 16 was ajnclík: solitary, а gloomy hole.
Для сравнения ПГБ:
Возле шестнадцатой находилась одиночка, жуткая дыра,
И оригинал:
Vedle «šestnáctky» byl «ajnclík», ponurá díra.
В любом случае, нельзя не согласиться со Зденкой Выходиловой (ZV 2008), вполне справедливо заключающей, что художественную выразительность романа существенно обеднило и лишило многих красок нежелание ПГБ передавать при переводе дериваты и иноязычные В1слючения во всей их смысловой полноте и стилистическом разнообразии.
См. также комм., ч. 1, гл. 14, с. 200.
С. 137
Только к «Шугам» я не пойду, я там остался должен.
В оригинале: ale к Šuhům nepůjdu, tam jsem dlužen. «Шуги» («U Šuhů») – вовсе не «ресторан в Праге», как пишет ПГБ в своем комментарии (с. 433) – это натуральный бордель. И с этим не поспоришь, так как именно в разделе домов терпимости (nevěstince) находим в адресной книге Праги 1913 года заведение Яна Шуги (HL 1998).
Schuha Jan, I.-722. Benediktská 9.
Там же находим и бордель с улицы На Бойишты. Хозяин Антон Носек.
Nosek Ant., II.-463, Na Bojišti 10.
См. комм, о возможном доноре имени пани Мюллерова, ч. 1, гл. 1, с. 25.
Кроме того, здесь уместно вспомнить еще об одной претензии критиков к Гашеку. Помимо присутствия русизмов, автора «Швейка» обвиняли еще и в том, что он просто не помнит после пяти лет в России, как правильно пишутся слова и имена. Впрочем, среди газетных вырезок двадцатых годов, собранных Ярославом Шераком, есть и такие (JŠ 2010), в которых написание названия заведения на Бенедиктской улице в точности такое же, как и у Гашека: «U Šuhů», а не «U Schuhů».
— Dominus vobiscum, et cum spiritu tuo. Dominus vobiscum / Благословение господне на вас, и со духом твоим. Благословение господне на вас (лат.).
Совсем уже необъяснимое искажение. Латинская фраза, столь неотъемлемая, что стала синонимом католической мессы, никакого упоминания о благословении не содержит, а переводится: «Да пребудет Господь с тобой и духом твоим».
С. 138
Помню золотое время,
Как все улыбались мне.
Проживали мы в то время
У Домажлиц в Мерклине.
В оригинале приведенный куплет (первый, на самом деле не выдуманной Кацем, а как и все прочие народной песенки) выглядит так.
Vzpomínám na zlatéčasy,
když mne houpal na klíně,
bydleli jsme toho času u
Domažlic v Merklíně.
Klín – помимо прочих значений, нижняя часть тела, ноги (spodníčást lidského trupu); houpat na klíně – вообще говоря, качать на коленях. Сравни с типичным советом молодой маме: Malé bude 6 měsíců а přes den neusne jinak než houpáním na klíně – Шестимесячный ребенок не уснет без того, чтобы покачать его на коленях. Таким образом, песня не об улыбке судьбы, как это показалось переводчику (Я. Гурьяну), а о несчастной любви.