á, mně dneska muže každej vylízat prděl! Já 'sem prostě světoznáméj!» – «Да и похеру, уважаемая. Я теперь мировая знаменитость!» (Буквально, немецкое заимствование – «да и пусть мне жопу вылижут».)
Любопытно также, что по иронии судьбы одним из первых директоров национализированной пивной в ЧССР был человек с той же фамилией Паливец, но недолго. Ныне это опять частная лавочка, совершенно уже не похожая на пивную швейковских времен, и хозяева ее братья Топферы (Töpfer а bratr). См. комм., ч. 2, гл. 4, с. 442.
Но он был весьма начитан и каждому советовал прочесть, что о последнем предмете написал Виктор Гюго, рассказывая о том, как ответила англичанам старая наполеоновская гвардия в битве при Ватерлоо.
Виктор Гюго. «Отверженные», ч. 1, гл. 14. Последнее каре:
И тогда английский генерал Кольвиль – по словам одних, а по словам других – Метленд, задержав смертоносный меч, уже занесенный над этими людьми, в волнении крикнул: «Сдавайтесь, храбрецы!». Камброн ответил: «Merde!».
И тут же, гл. 15. Камброн:
Из уважения к французскому читателю это слово, быть может, самое прекрасное, которое когда-либо было произнесено французом, не следует повторять.
Битва при Ватерлоо и дерьмо еще раз связываются Гашеком воедино в ч. 2, гл. 1, с. 263.
Мой чудесный друг и блогер i_shmael к сказанному выше добавил свои замечательные два сантима:
«ответ “Merde” означает “нет”, как в современном “oui ou merde?” или там у Брассенса в Tonton Nestor – “elle а dit “merde” hélas”».
С. 30
— в каком «Сараеве»? — спросил Паливец. — В нусельском трактире, что ли? Там драки каждый день. Известное дело – Нусле!
В оригинале в vinárně – в рюмочной, погребке; вообще, к особенностям перевода следует отнести то, что довольно часто любое место, где выпивают и закусывают – это трактир, безотносительно к тому, как оно определяется у Гашека. Еще один пример – собственно пивная «У чаши» (hospoda «U kalicha»).
Названия питейных и прочих веселых заведений, как и имена героев, чаще всего в романе подлинные, различных реально существовавших ресторанчиков и забегаловок. Многие, если не большинство, и поныне можно найти по тем же самым адресам. Тем удивительнее случаи, когда легкая идентификация не удается. В частности, это относится к погребку «Сараево» в Нуслях. Во всяком случае, ни один городской справочник тех лет такого злачного места не знает. Ярда Шерак предположил, что речь могла идти о замечательном уголке с девочками и дракой, который находился напротив Нусельской пивоварни, но был снесен лет сорок тому назад при реконструкции перекрестка улиц Отакара и Белеградская (Otakarova а Bělehradská). Почему нет? И география верная, и сербо-хорватский элемент на месте.
А какое-то Сараево, политика или там покойный эрцгерцог – нас это не касается. Не про нас это писано. Это Панкрацем пахнет.
Панкрац (Pankrác) – в ту пору самая новая и современная тюрьма Праги. Построена в 1885–1889 гг. Названа так по имени тогдашнего пригорода, в наши времена давно уже ставшего частью Праги и даже его современным деловым центром. Тюрьма же существует до сих пор, но главным образом используется как КПЗ. Официальное название – Vazební věznice Praha Pankrác.
Бретшнейдер умолк и разочарованно оглядел пустой трактир.
А когда-то здесь висел портрет государя императора, — помолчав, опять заговорил он. — Как раз на том месте, где теперь зеркало.
Вы справедливо изволили заметить, — ответил пан Паливец, — висел когда-то. Да только гадили на него мухи, так я убрал его на чердак.
Любопытно, что на шестом этаже дома На Бойишти, 12, не чердак, а мансарда.
Да только гадили на него мухи – еще один сюжет многократного использования. Впервые у Гашека в киевском рассказе «Повесть о портрете императора Франца-Иосифа» (Povídka о obrazu císaře Františka Josefa I – Čechoslovan, 1916). C той только разницей, что в рассказе подрывной деятельностью занимались не мухи, а черный кот и присоединившиеся к нему куры.
В отдельном рассказе того же периода «Школа тайной полиции» (Škola pro státní policii – Čechoslovan, 1917) Обыгрывается вся провокационная схема, но завершающаяся арестом не двух полузнакомых людей, а детективом Брауном, главным героем, всех, одного за другим, членов собственного семейства.
Тайный агент Бретшнейдер окончательно умолк, и его нахмуренное лицо повеселело только с приходом Швейка, который, войдя в трактир, заказал себе черного пива, заметив при этом:
— В Вене сегодня тоже траур.
На самом деле, скорее нет, чем да. Вот что пишет по этому поводу самый известный и популярный наш специалист по истории Австро-Венгрии Ярослав Шимов (ЯШ 2003):
«А что же Франц Иосиф? Получив известие об убийстве Франца Фердинанда и его жены, престарелый император воскликнул: “Бедные дети!” – имея в виду, впрочем, не погибших, а их детей – Софию, Макса и Эрнста, оставшихся сиротами. Затем с уст усталого монарха сорвалась загадочная фраза, значение которой историки по-разному толкуют до сих пор: “Ужасно. Нельзя бросать вызов Всевышнему… Провидение восстановило тот порядок, который я, увы, не смог сохранить”. Что хотел сказать Франц Иосиф? Имел ли он в виду морганатический брак наследника, которым тот “бросил вызов Всевышнему”, или же речь шла о том, что Франц Фердинанд, по мнению его дяди, не годился для императорской короны… Бог весть…»
Как бы то ни было, особой скорби по поводу гибели племянника император, видимо, не испытывал… В Будапеште правящие круги почти откровенно радовались гибели своего давнего недоброжелателя, среди славянских подданных императора и короля царило по большей части равнодушие (хотя газеты наперебой возмущались «подлым убийством»), сочувствующие сербским националистам потирали руки, а лояльные Габсбургам обыватели отмечали, что даже в Вене «нет никакого траурного настроения. В Пратере… повсюду играет музыка».
Тем удивительнее, конечно, последствия для Европы и мира этого общего видимого безразличия.
С. 31
Когда я служил на военной службе, один генерал упал с лошади и расшибся. Хотели ему помочь, посадить на коня, посмотрели, а он уже готов – мертвый. А ведь метил в фельдмаршалы.
В оригинале «А měl taky avancírovat na feldmaršálka» – типичный для рассказа об армии набор дериватов – Avancement и Feldmarschall (по-чешски polní maršálek).
Наш обер-лейтенант Маковец всегда говорил:
Имя армейского приятеля Гашека, соучастника последней самоволки перед отправкой на фронт, сержанта Маковца (četař Makovec). См. комм., ч. 2, гл. 3, с. 396.
Вообразите себе сквер, скажем, на Карловой площади, и на каждом дереве сидит по одному солдату без всякой дисциплины. Это меня ужасно пугает.
В оригинале: Představte si park, řekněme na Karláku, в то время как Карлова площадь – Karlovo náměstí, следовательно Швейк говорит на самом деле – на Карловке – ну, примерно так же, как лихой москвич, способный назвать Пушкинскую площадь – Пушкой или памятник героем Плевны – Плешкой. Сравни с Пршикопы, комм., ч. 1, гл. 15, с. 239.
Центр пражского района Нове Место (Nové Město), где прошли и детство, и юность Гашека, а в романе безнадежно вертится Швейк до самого момента попадания в гарнизонную тюрьму. Стоит заметить, что в начале прошлого века Карлак не выглядел так, как сейчас – необъятный, густо заросший сквер. Это было пустое, насквозь продуваемое и простреливаемое пространство с прогулочными дорожками и лишь небольшим частоколом деревьев там и сям по периметру.
В Сараеве небось тоже был какой-нибудь смотр.
В Боснии Ф. Ф. наблюдал за маневрами 15 и 16 корпусов австро-венгерской армии, а в утро 28 июня, непосредственно предшествовавшее убийству, наследник престола инспектировал казармы местного гарнизона. Так что интуиция старого солдата Швейка не подвела.
Помню, как-то на смотру у меня на мундире не хватило двадцатой пуговицы.
Какое-то недоразумение при редактировании. В оригинале dvacet knoflíků u munduru, и совершенно правильно в ПГБ 1929 – «двадцати пуговиц». Если же цифра кому-то кажется фантастической, то, по подсчетам Годика и Ланды (HL 1998), только на паре солдатских гамаш пуговиц было двенадцать, на кальсонах – четырнадцать, на блузе – восемнадцать и на кепи – две. А всего – восемьдесят две, считая и шинель.
и за это меня посадили на четырнадцать дней в одиночку. И два дня я, как Лазарь, лежал связанный «козлом».
В оригинале: «mě zavřeli za to na čtrnáct dní do ajnclíku a dva dni jsem ležel jako lazar, svázanej do kozelce». Здесь ajnclík (одиночка) – дериват от немецкого Einzelzelle, lazar с маленькой буквы – разговорный термин для обозначения придурка или больного. А связанный «козлом», как совершенно верно поясняет ПГБ, это когда все четыре конечности вместе, можно впереди, а можно и, с особой жестокостью, за спиной.
С. 32
— Ты турок любишь? — обратился Швейк к трактирщику Паливцу. — Этих нехристей? Ведь нет?
В оригинале еще крепче «máš rád ty pohanský psy?» – «Этих басурманских псов». Не изменяется суровое отношение Швейка к басурманам и при близком знакомстве, см. ч. 4, гл. 1, с. 248.
Сравни с поздним и часто цитируемым трогательно-интернационалистским:
— Иной мадьяр не виноват в том, что он мадьяр.
См. комм., ч. 2, гл. 3, с. 408.
Кто бы ни прикончил нашего Фердинанда, серб или турок, католик или магометанин, анархист или младочех, – мне все равно.
Младочехи – общепринятое название чешских политиков, ассоциируемых с Либерально-национальной партией (Národní strany svobodomyslné), вышедшей на общественную авансцену в восьмидесятых годах девятнадцатого столетия. Связано с противопоставлением «старым чехам», чешским политикам поколения Палацкого и Ригера (Palack