Чингиз едва развернул газету, как загремел засов и в проеме появился милиционер:
— Джасоев! К дежурному. Акт составлять будем.
Чингиз сунул газету в карман и поднялся. Милиционер вышел в коридор, поджидая задержанного.
— Ты шепни Венечке, что Хирург с ним всегда ладил… До встречи! — Саенков помахал мятой ладошкой.
Балашов, рыхлый мужчина с тяжелым животом, что подушками выпирал из стропил подтяжек, оперся локтями о стол и оглядывал шумливое помещение. Каких только типов не помечал его взгляд за два месяца работы кооператива. И каждый раз появлялись новые лица. Активные, быстроглазые, с торопливой речью. Послушать каждого, так за пазухой у них есть все — от швейных иголок до состава с нефтью, что стоит на путях и ждет подходящего покупателя. Были такие, что ничего не предлагали, а лишь впитывали ярмарочную атмосферу новоявленного кооператива. В списке пожелавших испытать себя уже значилось человек пятьдесят.
Балашов занялся брокерством случайно. В былые времена он открыл в Кавголово тир, обычный, стрелково-спортивный. Имел приличный доход. Дело расширилось, пристегнулся еще один тир, в Сестрорецке, без помощника не обойтись. Нежданно-негаданно помощник женился на актрисе из балета на льду и переехал в Москву. И вдруг вновь объявился в Ленинграде. По делам Товарной биржи, что набирала силу в Москве. Бывший помощник Балашова откупил два брокерских места и жил безбедно, правда, приходилось вертеться. Он и Балашову предложил устроить покупку брокерского места, надо было выложить двадцать тысяч, что по тем временам были деньги не слабые. Балашов сдал в аренду тир в Сестрорецке. Сдал армянину, что сбежал от резни в Сумгаите. Доложил еще деньжат и, купив брокерское место, стал регулярно наезжать в Москву, на торги. Удачно провернул несколько сделок, появились деньги. Но заболела жена. Однако зуд брокерского дела уже донимал Балашова, и он открыл в Ленинграде свой кооператив по маклерским услугам. А место на Торговой бирже в Москве Балашов решил передать по доверенности какому-нибудь смышленому молодому человеку из своего кооператива за пятьдесят процентов. Балашов не рассчитывал на долгое существование своего кооператива, размещенного в арендованной квартире на проспекте Художников. Собирал он торги два раза в неделю — по средам и субботам, проводя основное время в кавголовском тире, рядом со своим домом и больной женой. Он лелеял мечту вернуться в Москву, на Торговую биржу, только поправится жена, поэтому и старался удержать место за собой, так что передача по доверенности — отличный выход из положения…
Среди беспокойной клиентуры своего кооператива Балашов обратил внимание на Чингиза Джасоева. Тот не очень активничал в сделках, больше слушал, что-то подсчитывал на калькуляторе. Парень серьезный, не клюет на сомнительные предложения, себе на уме. Или очень обжегся на чем-нибудь.
Так и было. Вскоре после появления в конторе на проспекте Художников Чингиз клюнул на предложение «перекинуть» вагон глауберовой соли.
Солидный мужчина в тонированных очках, по имени Миша, оказался за одним с Чингизом столиком в кафе, где обычно обедали маклеры балашовского кооператива. Разговорились. Есть вагон глауберовой соли. За три процента Миша может уступить Чингизу этот вагон…
Два дня Чингиз мотался по стекольным заводам и химическим комбинатам. Никому соль была не нужна. Правда, к примеру, медицинский институт изъявил желание купить одну тонну, но потрошить вагон Миша не разрешал — или все брать, или ничего. Наконец Чингиз наткнулся на мыловаренный завод, где соль нужна была позарез. И именно сейчас. Чингиз позвонил Мише, тот оказался на даче. С трудом разыскав дачу, Чингиз прикатил туда, чтобы узнать… что вагон не с глауберовой солью, а с какими-то брикетами. И вообще уже продан. Миша извинялся, вздыхал, жаловался на первую жену, которая хочет оттяпать у него половину дачи, предлагал остаться пообедать. Чингиз еле сдерживал себя, чтобы не дать Мише по морде. Без тонированных очков, в мятых рейтузах Миша выглядел жалко.
— Зараза! — в сердцах проговорил Чингиз. — Я мотался по городу, морочил головы людям…
— То, что надо, Чингиз. — Миша пытался вскрыть ножом банку тушенки. — Наша работа — личные связи. У самых удачливых брокеров — прямое попадание одно из десяти, а то из двадцати. В основном мы гоняем воздух. Ну, дашь ты мне в ухо, а толку что? Зато, если повезет, сразу сорвешь приличный куш.
Впоследствии Чингиз узнал, что Миша сам провернул операцию с глауберовой солью на том мыловаренном заводе, что надыбал Чингиз. Чингиз не стал выяснять отношений, не стал оглашать поступок Миши в конторе, он принял это как важный урок. Придет его время. Он все это припомнит Мише, придет его время…
Чингиз завел тетрадь спроса и предложений. Стал собирать монеты для телефона-автомата, часами названивая на разные предприятия. Познакомился со многими начальниками — кому банку пива презентует, кому цветы, — время космических взяток не наступило, но уже стучалось в окно, Чингиз это чувствовал. Закон о кооперации, об учреждении обществ закрытого и открытого типа, мелких совместных предприятий пока недостаточно сориентировал чиновную братию. Словно они только вышли к берегу моря, не решив для себя — купаться сразу или подождать устойчивого солнышка. Наиболее нетерпеливые уже пробовали носком воду, приноравливались…
Но не только Чингиз оказался таким сноровистым. Случалось, что интересы сразу нескольких брокеров перекрещивались — тогда часы сжимались в минуты: кто кого перегонит, обойдет на вираже — подношения чиновникам становились весомей, отношения между самими брокерами круче — дело доходило до крупных скандалов, порой до мордобоя.
Тогда поднимался Балашов и закрывал контору на обед. Народ доругивался в сквере, вызывая возмущение старух, что прятали головы внуков в колени, дабы те не входили во все тонкости брокерских сделок. Чингиз, как правило, в этих сварах участия не принимал.
Обычно Балашов заказывал салат, борщ, котлеты без гарнира и кисель. Кассир, не спрашивая, пробивала ему этот набор, на два рубля сорок копеек.
Балашов садился у окна: он любил обедать один, и все это знали. Чингиз пронес свой поднос через зал и остановился у столика шефа.
— Нет других свободных мест? — буркнул Балашов.
— Есть, — ответил Чингиз. — Но я вас полюбил, Петр Игнатович. Видеть вас лишь два раза в неделю мне очень тяжело.
Балашов хмыкнул и неопределенно повел головой.
Чингиз сел, расставил тарелки и принялся протирать салфеткой ложку.
— Я вот что думаю, Петр Игнатович…
— Только не о делах, — оборвал Балашов. — Только не о делах.
— Именно за ленчем принято решать все деловые вопросы, — продолжал невозмутимо Чингиз. — Об этом написано во многих романах, могу вам дать почитать…
Толстые губы Балашова тронула улыбка, ему нравился этот парень, он выделялся в толпе горластых маклеров.
— За ленчем, говоришь?
— Именно, — верный студенческой привычке, Чингиз покрыл хлеб плотным слоем горчицы. — Был бы я хозяин, первым делом установил бы плату за вход в контору для не членов кооператива. Три рубля за один рабочий день.
— Мало, — живо вставил Балашов. — Пятерка, не меньше.
— За идею я прошу пять процентов с билета. Двадцать пять копеек.
— Почему же? Я дам вам десять процентов за вашу идею. Тридцать копеек с билета. Вы же предложили брать по три рубля за билет.
Чингиз засмеялся. Балашов поморщился — то ли улыбнулся, то ли горчицей проняло…
— Сколько вам лет, Джасоев?
— Двадцать шесть. Закончил финансовый техникум, служил в армии, сейчас на втором курсе финансового института, вечернего отделения… Есть еще идея — поднять процент отчисления кооперативу с каждой сделки, в зависимости от вида сделки. Вернее, дифференцировать этот процент. Скажем, операция — сахар, мука, масло — прежний процент, а металл, дерево, промышленные изделия — другой, повыше.
— Народ будет недоволен.
— Предвижу, — ответил Чингиз. — Надеюсь, вы в своем тире слышали о таком понятии, как товары группы «А» и товары группы «Б»? Пострелять же приходят разные люди… Так вот, надо объяснить народу экономическую обоснованность такой дифференциации. Народ верит в науку.
— А за эту идею вы сколько хотите получить?
— Если следовать вашей принципиальности, Петр Игнатович, — те же десять процентов от разницы между группами товаров, — усмехнулся Чингиз.
— Простите, — с улыбкой ответил Балашов, — я с большим уважением отношусь и к вашим принципам, Джасоев.
— Не понял?
— Пять процентов, дорогой. Согласно вашему предложению за входной билет на торги. — Балашов обнюхал котлету и, поморщась, макнул в горчицу.
«Лиса, — подумал Чингиз с уважением, — сразу смекнул, что к чему…»
— Как вам кисель? — расположительно спросил Чингиз.
— Вполне приличный. Потянет не меньше чем на пять процентов от натурального манго. Вам доводилось пить натуральное манго? Блаженство. — И Балашов в голос рассмеялся, довольный своей шуткой. — Так что пять процентов иной раз дороже десяти… Послушайте, Джасоев, не хотите ли вы потолкаться в Москве, на Торговой бирже? У меня там куплено место. Проценты пополам.
— Когда отправляться?
— В понедельник оформим доверенность — и поезжайте. Билеты, командировочные за мой счет.
— Почему же? — не без удовольствия ответил Чингиз. — Все пополам, как и проценты. И билеты, и командировочные.
Чингиз не любил Москву. И покидал ее с радостью…
Третий раз он приезжал на торги. Два раза уезжал с досадой на потраченное время — он был чужим среди озабоченных молодых брокеров, знающих друг друга по имени. Они держали себя корпоративно, не желая допускать чужаков. Балашов советовал Чингизу не обращать на это внимания, он и сам прошел через это…
Третий приезд оказался более успешным. Его уже знали, и он многих знал. Предложение провернуть сделку с крупной партией стиральных машин «Вятка-автомат» показалось Чингизу серьезным. Но весьма многоступенчатым. Чтобы заполучить «Вятку», надо было поставить заводу алюминий. Завод же расплатится своими дефицитными стиральными машинами. Что и казалось заманчивым Чингизу — их можно было дорого продать, а разницу между отпускной заводской ценой и торговой считать прибылью… И алюминий был. В Бокситогорске. В свою очередь, Бокситогорск нуждался в угле. Брокер, представляющий одну из шахт Караганды, искал крепежный лес. В итоге цепь замыкалась на древесине. И только хвойных пород — сосна, ель, — пригодных для использования в шахтах.