Трое крепких парней в одинаковых широких джинсовых куртках задвинули билетершу, вместе со стулом, в глубину помещения. Один что-то ей прошептал, криво ухмыляясь плоской рожей, слитой с широкой шеей в какую-то болванку. Он так и остался рядом с билетершей, загородив спиной дверной проем. Двое других, не торопясь, с достоинством, направились к столу Балашова. Один придвинул под свой мускулистый зад ближайший табурет. Второй, усатый, более интеллигентного вида, чем его спутники, приблизившись к столу, бесцеремонно сдвинул в сторону бумаги.
— Приятного аппетита, Игнатич, — произнес он. — Меня зовут Ангел.
Лицо Балашова залилось краской. Он смекнул, в чем дело. Ашот ухватил папку и бочком потянулся к двери. Загородивший проход парень даже не взглянул на Ашота, продолжая стоять затычкой в дверях.
— Что это вы себе позволяете? — Балашов уперся руками о край стола.
— Это вы что себе позволяете, Игнатич? — мягко проговорил Ангел. — Который месяц работаете…
— Работаю, приятель, — перебил Балашов. — И плачу налоги.
— Кому? — живо переспросил Ангел.
— Государству. — Балашов был недоволен собой, никак не мог собраться с мыслями.
— Государству, — Ангел улыбнулся. Ему дорогу не перебежали. Как хитрит этот лох, что-то обмозговывает. — А кому надо? Не догадываетесь? От времени отстаете, Игнатич. Ни одно налоговое управление не знает о вас то, что знаю я… Кстати, соседи по дому весьма недовольны: каждую среду и субботу — шум, дети слышат нехорошие слова.
Что верно, то верно — жильцы дома без устали строчили письма, жаловались на контору Балашова, хотя тот и подъезд выкрасил за свой счет, и стекла вставил. Толку от жалоб было мало. Балашов исправно платил кому надо. И арендовал он квартиру в соответствии с законом о кооперации. Но, признаться, нервы ему жильцы портят.
— Так вот, Игнатич, мы с вами полюбовно… Каждую последнюю субботу месяца я получу от вас конвертик. В котором найду двадцать тысяч. Просроченная неделя — еще десять тысяч. Месяц неуплаты — применим санкции. И еще одно замечание — если вам на пятки наступят какие-нибудь нахалы, скажите, что вы уже под «крышей», можете назвать меня. Во избежание двойного налогообложения. И соседей мы утихомирим, потолкуем с самыми писучими, есть у нас списочек некоторых квартир. Безобразие, не дают развернуть в стране цивилизованную кооперацию. Словом, Игнатич, оформим договор. Даже не договор, так, расписку.
Ангел вытащил из кармана листок и положил перед Балашовым.
— Расписывайтесь. Читать не стоит, все уже оговорили, обо всем договорились.
Балашов продолжал жевать бутерброд.
В коридоре раздались шаги, возвращался кто-то из маклеров.
— Переучет, — лениво обронил парень, что стоял в дверях.
— Какой переучет? — недоуменно воскликнул голос из коридора. — Катя, что такое? Я купил билет на весь день.
— День уже закончился, — повысил голос парень. — Беги отсюда, дядя. Может, тебе повезет. Советую.
В коридоре притихли. Билетерша сидела оплывшая от страха.
— А не многовато ли просите? — Балашов опустил плечи. И до него добрались. Многих знакомых кооператоров обложили данью. Уже были случаи трагические, Парамонова, из кооператора «Монумент», нашли в парке Победы с пробитой головой. Милиция бездействует, считают все это не организованной преступностью, а просто хулиганством. В Москве — да, появились какие-то группировки, а, мол, в Ленинграде пока спокойно… Прошел слушок о каком-то Фиоктистове, то ли правда, то ли так, болтовня. К тому же, говорят, его с дружками уже повязали…
— Многовато? Вы взгляните на моих опричников, Игнатич. Их, чтобы прокормить… Все рассчитано, до рубля. Может быть, и придется повысить оброк. Но потом, не сейчас. Цены-то растут. Сколько стоит килограмм приличного мяса? Восемь рублей. Они же, черти, жрут сырое. И парное. От мороженого мяса, что лежит в магазинах, у них животы стягивает. Верно, Глеб? Двухрублевое мясо ведь не жрете?
Чурбан по имени Глеб кивнул в знак согласия и выложил на стол какой-то плоский пакет. Прикрыл его чугунной ладонью.
— Рановато, Глебушка, — обронил Ангел. — Есть еще шанс договориться… Кстати, не так уж и дорого, Балашов. У вас еще тир в Кавголово. И в Сестрорецке сарайчик… Так и быть, их тоже возьмем под охрану от нахалов. Вон, в ЦПКиО сгорел тир. Как коробок. А почему? Упрямцу достался…
Балашов вспомнил, был такой случай. Писали, что пацаны баловались спичками…
— Красиво говоришь, Ангел, — буркнул Балашов. — Университет кончил?
— Кончил, дед. Истфак, — кивнул Ангел. — Я расскажу вам свою биографию, когда подружимся… А пока подписывай. Что-то ты стал меня утомлять. И Глеба тоже. Да, Глеб?
Глеб вновь кивнул, точно на затылке у него висели гири.
— Ты, Игнатич, не думай, это он с виду точно шкаф. Глеб может с пятого этажа спрыгнуть и на ноги встать… Он в Афгане танки в гору подталкивал, если не шли…
Парень, что стоял у двери, заржал.
— Цыц! — одернул Ангел. — Так что, дед, не тяни, ставь факсимиле. — Из коридора донесся негодующий ропот, видно, еще людей прибавилось…
Какие это люди, подумал Балашов, одного свиста этих костоломов хватит, чтобы свалить десяток маклеров…
— А если я откажусь…
— Не валяйте дурака, Балашов, — в тон ответил Ангел. — Впрочем… мы с ребятами покинем вашу халабуду, что, кстати, посоветую сделать и вам. А этот пакет… — Ангел указал на сверток под ладонью Глеба. — Через три минуты наступит взрыв. Пластиковая бомба. Слышали? Придумали алжирцы против французов. Или наоборот. Глеб в своем Афгане навострился ласкать такие пакетики… В случае, если вы восстановите свою контору из пепла вновь, клянусь, вам это будет стоить гораздо больших денег… Впрочем, вы ведь можете увеличить процент с ваших маклеров, покрыть убытки. Получится так на так… Кстати, и ваших оба тира могут… Ладно, не стану продолжать. Все, как написано у классика: «Экспроприация экспроприаторов!» — Ангел говорил, весело, он видел, как Балашов выводит на бумаге свою подпись. — Вот так, — Ангел обвел комнату крупными печальными глазами и остановился на Ашоте. — И ваша подпись, уважаемый, будет залогом нашего общего дела.
— Почему я?! — заволновался Ашот. — Я посторонний.
— Посторонних тут не бывает. Девушка продает билеты по пятерке. Посторонних тут не бывает.
Крупное лицо Ашота сморщилось, подобно каучуковой маске.
— Я по-русски не знаю, — захрипел Ашот. — Я по-русски не могу. Я армянин.
— Пишите по-армянски, — вежливо предложил Ангел. — Мы все дети дружной семьи народов.
— Подписывай, зараза! — буркнул Глеб. — Ты тоже, Ангел, развел митинг.
— Правильно, Глеб. Другие были более покладисты.
Глеб протянул свободную руку, ухватил Ашота за плечо и подтолкнул к столу.
— Не буду! Не хочу! Ничего не подпишу, — заорал Ашот.
— Это не твой родственник откупил тир у нашего Игнатича в Сестрорецке? — вскользь проговорил Ангел. — Тоже вроде армянин.
«Все знают, собачьи дети», — подумал Балашов и произнес:
— Подписывай, Ашот, черт с ними. Не мы первые.
— Почему я, хозяин? — поник Ашот. — Я сапожник, я маленький человек, — обеими руками он прижал к животу свою замызганную папку с делами.
Глеб полез в карман. Все произошло вмиг. Из его кулака со стуком взметнулась телескопическая короткая дубинка, и он без размаха, коротким ударом, жахнул по спине Ашота. В рассеченной рубашке полосой лопнула кожа.
Ашот взвыл.
— Что ты делаешь, собака?! — завизжал он. — За что ты бьешь, я тебе в отцы гожусь…
Второй, скользящий удар содрал кусок рубашки со спины.
Балашов вскочил на ноги.
— Ты что, сволочь?! — заорал он на Ангела. — Тебе мало моей подписи, сука?!
Ангел повернулся спиной к Балашову, подобрал листок и положил его перед Ашотом. Глаза Ангела налились желтизной. Казалось, кроме этого пожилого армянина, сейчас для него нет никого в комнате.
Ашот, всхлипывая и вытирая ладонью нос, начертал какие-то каракули.
Ангел взял листок, сложил и спрятал в карман куртки.
— Спасибо, Петр Игнатич, — произнес Ангел через плечо каким-то вялым тоном. — Мы позвоним через месяц, — он обернулся, поддел пальцем ремень подтяжек Балашова, оттянул и отпустил. Ремень резко хлопнул по толстому животу.
Все трое покинули комнату. Катя-билетерша прижалась к стене, раскинув руки, точно распласталась. Тотчас в комнату стали входить притихшие маклеры. Никто ничего не спрашивал…
Балашов подошел к Ашоту, положил руку на его плечо. Ашот втягивал воздух тяжелым пупырчатым носом и размазывал ладонью по щеке какую-то грязь.
— Клянусь, как в Сумгаите, клянусь. Посмотрите, здесь будет, как в Сумгаите, еще хуже будет, клянусь могилой брата. Бежать надо отсюда. В Америку надо. В Калифорнию… Там есть город, где мэр — армянин, — говорил Ашот тихим голосом. — Зачем им моя подпись, скажи? Зачем?!
— А я знаю зачем, — вдруг произнесла от двери Катя. — Если что, они вашего брата, что в тире, схватят за глотку, заставят платить.
— В Калифорнию ехать надо, — все повторял Ашот. — Там мэр, говорят, армянин… Такую рубашку порвал, негодяй. Новая была совсем…
В глубине квартиры раздался низкий «шаляпинский» бой часов работы немецкого мастера Винтера. Часы — последнее, что не пропил Федоров, жилец коммунальной квартиры в доме по Большой Пушкарской. Часы шли секунда в секунду. Соседи договорились между собой и сообща откупили у Федорова часы. Установили в коридоре для общего пользования. Протрезвев, Федоров, рыдая, возвращал часы на место, в свою полупустую комнату. В подпитии исправно таскал их в коридор, он был честный алкаш. А так как Федоров в последнее время не просыхал, то часы в основном стояли в коридоре…
«Сколько же сейчас? Один удар, — подумала сквозь дрему Татьяна. — Час? Или половина чего-то?» — она приоткрыла глаза, чтобы взглянуть на свои, комнатные, и увидела Павла. В затуманенном сном сознании проявились все события сегодняшнего утра. И приход Павла, бывшего мужа, и возвращение Чингиза, что лежал рядом с ней, отвернувшись к стене, и спящая на кушетке Маша.