Десять колотых мраморных ступеней в подъезде подвели к дверям с табличкой «Отдел охраны общественного порядка Дзержинского района».
— Живей, живей! — командовал дежурный, придерживая на весу деревянную перекладину, мимо которой протискивались задержанные. — Ты что ж, Степан? — попенял он лейтенанту. — Ждем тебя, понимаешь. Уже звонили из отделения, судья с прокурором приехали, ждут. А тебе еще протокол сочинять.
— Ждут, ждут, — проговорил лейтенант. — Всегда хватало, скоко получится, а тут им десяток подавай. А ты пойди полови, они ж ускользают, как рыбы.
Вытянутая темноватая комната собрала человек тридцать мужчин. Были и женщины, одна — так совсем пожилая тетка в пальто и спущенных чулках.
Расположились кто как — на подоконниках, на столах, на топчане под портретом Дзержинского, двое цыган развалились на полу. Феликс прильнул спиной к стене, в такой позе нога ныла меньше. К нему присоединился морской офицер, за ним и тот, в темных очках, волоча свой «вещдок», плакат с двумя палками-держалками. Подошел и парень в синей шапчонке, он тоже не расставался с плакатом.
— Что, капитан, вроде на «губе» сидим? — Феликс обернулся к моряку.
— Так точно, — ответил офицер понуро.
— Да, погорел ты из-за меня, — гражданин в темных очках торкнул локтем моряка и посмотрел на Феликса. — Я, понимаешь, развернул плакат, а у того две палки, держать неудобно, руки-то не вытянуть. Он мне и помог, принял вторую палку. Тут налетели коршуны, понимаешь…
— Ладно, будет, — вздохнул офицер. — Одно дело. Не хотел бы, так и не пришел бы на площадь. Жаль только, увольнение накрылось. Надень рождения матери отпросился. До ноля часов. Отпустят, нет?
— Отпустят, — вступил парень в шапчонке. — Напишут телегу в часть и отпустят. А вот как там посмотрят, не знаю. Армия все же, флот.
— Какой там флот, — отмахнулся офицер. — Полный развал. Зарплату третий месяц не платят, как тут не выйти на митинг… Только б эти судьи меня в комендатуру не сдали, там такие сидят гады задастые, утрут нос любому фараону.
— Расстреляют? — Парень вскинул к плечу рулон и пыхнул, изображая выстрел из винтовки.
— Не, — ответил офицер, подделываясь под голос плуторожего сержанта. — Расстрелять не расстреляют, а штрафануть — штрафанут.
И они расхохотались. Со всех сторон комнаты точно отклеились от стен пропитые физиономии всевозможной окраски. С ненавистью и презрением. А кто и с любопытством. Только цыгане продолжали свой бродячий треп, раскинувшись на полу, как в поле…
— Во, бомжатник! — воскликнул гражданин в темных очках. — Да, попали мы в историю с родным народцем.
И, точно специально подкарауливая, из ближнего угла комнаты донеслось:
— А ты поищи другой народец, демократ сраный. — Откуда стало известно, кого и за что привезли сюда, на Рылеева 2, непонятно. Казалось, из угла пахнуло сивушным перегаром…
— Будет драка, будет драка, — тетка в приспущенных чулках, переваливаясь уткой, бродила по комнате, перешагивая через цыган.
Феликс, не отрываясь от стены, перекатился на правое плечо и скрестил на груди руки. Он видел, как ссутулился гражданин в очках от шпанского окрика из угла. Нормальный, не искушенный в зуботычинах очкарик наверняка почувствовал себя неуютно…
— Простите, как ваше имя-отчество? — спросил Феликс.
— Николай Гаврилович, — упрятанные за темные стекла глаза косились в сторону ближнего угла. И, помолчав, Николай Гаврилович добавил, что он работает на молокозаводе заместителем главного технолога.
— Молокозавода?! — воскликнул Феликс. — О, у вас есть и казеин? Вы, Николай Гаврилович, посланы мне судьбой.
Обсуждая стратегию «Кроны», мозговой центр — а в него, кроме отцов учредителей, входило несколько консультантов — обратил внимание на предложение Збарского, биохимика без диплома, его турнули с четвертого курса в связи с временным пребыванием в Колпинском ИТЛ. После отсидки Анатолий решил не возвращаться в университет — встреча с Феликсом у Елисеевского магазина изменила его интерес к жизни. В порядке бреда Збарский поведал высокой компании об удивительных возможностях казеина — продукта, образованного под действием кислот на молоко. Информация запала в память, и Феликс поручил ее проработать отделу развития «Кроны». Руководитель отдела Саша Сухонин — он же единственный пока исполнитель — должен на следующей неделе представить Феликсу справку о всех технико-производственных возможностях казеина, о ценах на рынке — закупочных и продажных, об особенностях спроса и предложений. Отдел развития создали с подачи Дормана. Он и предложил кандидатуру Саши Сухонина, бывшего помощника укротителя в цирке, одного из напарников Рафинада по его саунно-любовным университетам…
— Нет, вы скажите, — парень в синей шапчонке толкнул под локоть Николая Гавриловича. — Почему «Демсоюз» не получил разрешение на митинг, а фашисты из «Патриота» получили на свое сборище у Дома радио, почему?
— А хрен его знает, — ответил заместитель главного технолога молокозавода. — Сам об этом думал. У судьи надо спросить.
— Чего там думать, чего спрашивать! — буркнул офицер. — Коммунизм и фашизм — две стороны медали. Считай, одна партия под разными знаменами.
В помещении стало тихо, даже цыгане примолкли. Лишь тетка в пальто продолжала каркать: «Будет драка, будет драка», чулки у нее совсем спустились, показывая дряблые мучнистые ноги в жутких венозных желваках.
Из ближнего угла вышагнул однобокий тип, то есть у него наличествовало оба бока, но с правого плеча свисал мятый плащ, придавая фигуре нелепую односторонность. На маленькие глазки налезал козырек вельветового кепаря с перепонками…
— Ну че, че? — прогундосил однобокий. — Чем вам партия подосрала? Коммунистическая наша партия, а? Чем, я спрашиваю, что вы ее об фашистов мараете? — однобокий смотрел на Николая Гавриловича из-под своего козырька, словно из щели.
— Вы поглядите на этого тореадора! — нервно выкрикнул парень в шапчонке. — Откуда он тут взялся?
И все, кто находился в помещении, посмотрели на Однобокого. С подозрением. Откуда он тут взялся, вроде его никто не примечал, и пожалуйста, выскочил, защитник коммунистов. Возможно, в другом бы месте они и побазарили, проявляя натуру чердачно-подвальных правокачателей, но сейчас, здесь, перед судебной разборкой, никто не хотел засвечиваться, надо вести себя осторожно. Да и непонятно — на кого и за кого кричать. У всех этих пропойц и ханыг, драчунов и проституток, жуликов и спекулянтов коммуняки считались первыми обидчиками. И принимать сторону однобокого было неловко, да еще прилюдно… Тетка в спущенных чулках прошкандыбала вплотную к работнику молокозавода и зашептала доброхотно: «Врежь ему в ухо, сукиному сыну, большевичку. Врежь, пусть знает! Аль боишься? Все вы поначалу ерепенитесь, а как за дело, так боитесь», — стыдила тетка.
Ну врежь мне, врежь, демократическая твоя морда! — пылил однобокий, вытягивая вперед круглую неумытую харю, покрытую вельветовой крышей.
Николай Гаврилович переминался с ноги на ногу, вдавливаясь спиной в стену и ознобливо озираясь. Ясное дело, провокация. Погрози он хоть пальцем однобокому, как тот затеет драку. Тут уж штрафом не отделаешься. И не только его, всех, кого прихватили за митинг на Дворцовой, заметут на срок. И тетка в спущенных чулках — провокаторша. Неспроста в помещении ни одного блюстителя порядка, все продумали.
Морской офицер вскинул подбородок на манер уличной мальчишеской бравады, он еще не успел позабыть эту дворовую приблатненную повадку.
— Ты что, паскудина, рвань подзаборная?! — проговорил он, протискивая слова сквозь сжатые сухие губы. — Я тебе таких фингалов сейчас подвешу, участковый не узнает. А он наверняка стукачка своего фото над кроватью держит, сука ты позорная!
Однобокий на мгновение растерялся, не ждал отпора со стороны.
— Фули ж ты, фули ж ты, — с нагловатой осторожностью однобокий оценивал обстановку.
И тут Феликс шагнул к однобокому, раскинул руки и выдохнул в радостном удивлении:
— Так это ж Санек, дяди Митрофана сын! То-то я вижу, знакомое лицо, столько лет не виделись. Санек! Голуба! Ведь мы с тобой в одном подъезде жили, друг ты мой проверенный, ласковая душа. И кепарь на тебе тот же, тот же, да?! Саня, да? Так и носишь столько лет, не снимая, кепарь? Я тебя по кепарю и признал, еще бы!
«Ласковая душа» с недоумением вглядывался в ликующее от радостной встречи холеное лицо незнакомца:
— Ты что, ты что… Какой Санек? Ты что? Протри глаза!
А Феликс гнул свое, дружески похлопывая однобокого по плечам, теребя холоднющие руки.
— Санька! Душа моя, ну и встреча. И где? За что тебя-то привлекли? — бульдозером накатывал Феликс. Он обернулся к своим «подельникам», приглашая и их порадоваться встрече. — Лет пятнадцать не виделись, а то и больше, считай, с горшка. Его отец, дядя Митрофан, служил в Тамбовском угрозыске, а мать… постой, кто ж у тебя была мать?
— Известная блядь! — бросили со стороны. Слишком уж заманчиво зазывала рифма, никакого удержу. В помещении раздался первый смешок…
— Да отстань ты! — завопил сбитый с толку однобокий. — Что пристал? Не Санька я… с Тамбовского угрозыска…
— Не Санька он, — важно подтвердила тетка со спущенными чулками. — Он — Василий, с Охты.
— А вы что, знакомы? — не терял напора Феликс. — То-то, я гляжу, что он не Санек — еловый пенек, а Вася с Охты, — Феликс широким жестом раскинул руки, приглашая в свидетели всех присутствующих. — Он — Вася! С Охты он. А это его родная тетя. Они работают на пару. Деловые партнеры, да, тетя?
Сборный пункт нарушителей общественного порядка на улице Рылеева, 2 не помнил такого дружного смеха. И сами задержанные сейчас казались не кучей обиженных судьбой фиолетовых рож, а карнавалом причудливых масок, владельцев которых не тревожат никакие заботы…
В комнату вошел озабоченный милицейский чин. Тот самый толстяк, что подловил Феликса на Дворцовой. Чин приказал собираться в дорогу и не мешкать, их давно заждались.