— А почему бы вам самому не переспать с женщиной в тюрьме? — усмехнулся Рафинад. — Не заняться коммерцией, не купить свой же цех?
— Ну, во-первых, я в основном теоретик, — вздохнул Юхан Юлку. — Я — финн, понимаете. У меня уже в крови добропорядочный, честный бизнес. Хоть я и живу в большевистской стране, сам член партии. Но родился я в Финляндии, за пять лет до исторического момента, когда во имя справедливости и порядка в лесу большой медведь придавил муравья. Так что я хоть и жил в стране большого медведя, но родился в стране муравьев и генетически такой же и остался, трудяга муравей. Когда издадут законы, по которым муравей может не рисковать, я, возможно, и сложу себе новый муравейник, займусь цивилизованной коммерцией.
— Но… сдача в аренду — тоже риск, — возразил Рафинад.
— Нет. Закон, хоть он и бумажный, но сегодня разрешает сдать цех под аренду.
Потом они ходили по заводу, и директор объяснял Дорману, как он видит реконструкцию и сколько это будет стоить.
Переночевав в общежитии, Рафинад вновь отправился в банк. На этот раз секретарша, несмотря на свои диоптрии, сразу признала Дормана и пригласила к управляющему, что Рафинад расценил как добрый признак. Павел Зосимович Негляда вышел из-за стола навстречу посетителю, с особой лихостью выпрыгивая ногами, демонстрируя новые туфли.
— В самую пору. Точно на меня, — он широко улыбался, показывая чуть ли не весь протез папаши Дормана, словно уверяя в полной лояльности к отпрыску своего благодетеля. И что он, Павел Зосимович Негляда, друг, от которого никакой каверзы ждать не надо, а только расположение и услугу. И все, что он предлагает, будет во благо гостю… Поведав, что он в курсе событий, что Юхан Юлку обо всем рассказал и дело вроде решено, управляющий банком предложил Рафинаду план действий. Банк выделит ссуду под смехотворно малый процент, льготный, правительственный. Так как у «Кроны» пока нет серьезной залоговой стоимости под ссуду, банк выделит этот кредит другому, но почтенному партнеру. А тот партнер передаст деньги «Кроне», пусть под двойной процент. Он даже может передать «Кроне» половину полученного от банка кредита.
— В чем же заключается интерес этого «почтенного партнера»? — не понял Рафинад.
— Как в чем? Он передает вам, скажем, половину полученного кредита, но за двойной процент. И, таким образом, фактически сам получит беспроцентную ссуду… Вы же, получив кредит, часть расходуете на свои нужды, а часть идет на аренду или покупку цеха по выпуску кремнезитовой плитки. В дальнейшем, оборачиваясь, вы погашаете кредит, данный вам «почтенным партнером», и берете у меня новый кредит. Но уже честно, под залоговую стоимость, которой и является арендуемый вами цех. А может, уже и купленный. Ну?! Доходит? — Павел Зосимович смотрел на Рафинада ясным, ликующим, взором подростка.
«Черт бы тебя подрал, — думал Рафинад. — Где мы возьмем «надежного партнера» под кредит?»
И сейчас, сидя в вагоне метро, он думал о задаче, заданной Павлом Зосимовичем Неглядой. Тупиковая ситуация. Считай, впустую одарил этого типа туфлями. Туфли еще куда ни шло, но дернуло ж присовокупить бутылку водки. Совершеннейшее легкомыслие. И вообще, надо было выкладывать на стол дары после переговоров, а не до. Опыт доказывал — никогда не расплачивайся до. Гарантия, что работа или затянется, или не будет сделана вовсе…
Обычно на «Техноложке» вагон заметно освобождается, даже чуть привстает на рессорах — многие пассажиры пересаживаются на Московско-Петроградскую линию. И тут же встречный поток устремляется на теплые еще сиденья, на вытоптанные места с тем, чтобы прокатиться на Кировско-Выборгском участке. Рафинад смотрел в спины тех, кто замыкал толпу на выходе. Подняться и выйти?! Еще можно успеть. Перейти на другой маршрут, до Невского проспекта. Еще мгновение, и будет поздно — встречная толпа не даст покинуть вагон. Он уже пропустил станцию «площадь Восстания», где мог пересесть на свой, «пятый» троллейбус. А до этого он упустил самый простой вариант — станцию «Удельная», от нее на метро прямая линия до Невского. Тогда Рафинад чуть ли не силой удержал себя в электричке. Нет, он поступит, как задумал: доберется до Нарвских ворот, от них любой транспорт шустрит к улице Трефолева, к одному из двухэтажных коттеджей в чащобе больших домов, где и проживал Сулейман.
Рафинад уже побывал на той улице за неделю до поездки в Выборг. В дверях квартиры № 7 торчала записка: «Ушел в баню. Приду чистым в пять часов. Целую. С.». До возвращения «С.» оставалось минут сорок, и Рафинад решил не терять время, толку мало — Сулейман кого-то ждет, ему будет не до разговора. На обратном пути, в метро, у Рафинада мелькнула мысль: а не ждет ли он… Ингу?! И Рафинад вернулся. Записка все торчала в дверях. Выбрав укромное местечко в сиротливом дворе, Рафинад принялся наблюдать за подъездом. Прошло более часа. За все время в подъезд вошел один мужчина и две пожилые женщины. Рафинад вновь поднялся к квартире № 7. Записки не было. Озадаченный Рафинад решил постучать — звонок отсутствовал, торчали лишь два голых проводка. Дверь отворил тип в трикотажных рейтузах и черной майке. Узкие бретельки майки резко оттеняли нездоровую белую кожу, засиженную прыщами. На явно припудренном лице краснели подведенные помадой губы. Увидев Рафинада, мужчина выгнул в удивлении щипаные бровки и сообщил, что Сулейманчик куда-то свалил, когда вернется, неизвестно, а может, и вообще не вернется. И захлопнул дверь, пробурчав, что ждешь одних, а приходят другие. Что он «укусит этого, противного. Заставляет себя ждать, ждать и ждать. Это невыносимо».
Рафинад уже спустился на первый этаж, как дверь квартиры № 7 отворилась и с площадки его окликнули: «Мужчина! Не хотите выпить со мной? Одному не хочется». Рафинад вежливо отказался и вышел из подъезда…
И теперь, подъезжая к улице Трефолева, он больше думал о встрече с тем геем, чем с Сулейманом.
В слабом свете ночного фонаря автомобиль казался грязной льдиной, поставленной на колеса. И занимал чуть ли не половину двора. Рафинад облегченно вздохнул — Сулейман дома. Каким образом он втянул свою лайбу меж двух стылых деревьев, непонятно. Видно, умелый водила. Рафинада охватило сомнение в разумности своих действий. Как он объяснит сутенеру причину, заставившую его просить у Чингиза адрес. Надо было взять с собой Чингиза. Тот-то знает, как разговаривать со своими земляками. От ребят с Кавказа можно всего ожидать, горячая кровь. Но и он, Рафинад, не пальцем сделан.
Ему ли бояться какого-то сутенера, прощелыгу, базарного афериста?! Ему, человеку, соплеменники которого, пройдя в своей истории через многие страхи, нашли свое место в этом мире, заставили — и умом, и силой — уважать себя тех, кто в течение тысяч лет их презирал. И он, Рафаил Дорман, малая частица этих поднявшихся с колен, будет бояться какого-то сукиного сына, волноваться перед встречей, обдумывать свои действия, подбирать необидные слова?! Да в гробу он видел этого Сулеймана с его бандитской черноглазой харей. Пусть только, потрох вонючий, утаит что-нибудь. Рафинад найдет способ его расколоть. И его, и того педика, если понадобится… Безрассудство овладело Рафинадом, то безрассудство, что толкало на самые неожиданные поступки.
Накачивая себя гневом, Рафинад поправил рюкзак и, перескакивая ступени полутемного подъезда, взметнулся на второй этаж к знакомой уже двери с оборванным звонком. Отдышался и стукнул кулаком о косяк. Коротко переждал и пнул дверь мыском сапога.
— Счас, счас, — послышался голос. — Пожар?! Счас, не стучи.
«Он!» — подумал Рафинад, уловив акцент. И еще подумал — хорошо, что не гей, лишние объяснения с педиком могли смягчить решительность, убавить безрассудство.
Дверь приоткрылась.
— Сколько раз говорил хозяину: поставь замок. Не ставит, зараза, — Сулейман сунулся в дверной проем и осекся. — Вы к кому? К Саше? Счас позову.
— К вам, дорогой, — подлаживаясь под тон Сулеймана, ответил Рафинад и, шагнув в прихожую, протянул руку. В нос ударил запах алкоголя.
Сулейман ответил с некоторой задержкой. Он смотрел на гостя и соображал, кто это. Пальцы Рафинада больно прижали массивный перстень на волосатой руке. И Рафинад смотрел на Сулеймана с недоумением. Перед ним стоял… другой человек. Вернее, тот же самый: носатый, черноглазый, с толстыми, слегка вывернутыми губами и в то же время другой. Куда подевался его крепкий торс, широкие плечи? Обычный молодой человек, невысокого роста, полноватый, в джинсовых штанах и клетчатой рубашке с расстегнутым воротом, из которого проглядывала упрямая растительность. В домашних тапочках с протертым мыском…
— Не узнаю, дорогой, — настороженно произнес Сулейман. — Извини.
— Я тоже что-то вас не узнаю, — ответил Рафинад. — Вы показались мне у Чингиза немного другим.
— У Джасоева? — В глазах Сулеймана мелькнуло успокоение. — Да, да, вспомнил. Вы его друг. Вспомнил. У меня память хорошая. Вас зовут Рафик, — Сулейман оживился. Помог снять рюкзак, куртку. Отыскал в ворохе барахла, что висело на стене прихожей, свободный гвоздь. При этом он сетовал на хозяина квартиры, человека больного, — Сулейман лукаво подмигнул, мол, мы, мужчины, знаем эту веселую болезнь, но что поделаешь — я здесь квартирант, не мне диктовать, мое дело платить за комнату. Между тем нахрапистым делягой, сутенером, промышляющим поставкой за границу живого товара, с кем познакомился Рафинад в общаге финансового института, и этим улыбчивым коечником с улицы Трефолева пролегла граница. Только зубы — крупные, плоские, с широкой щелью между передними резцами, — словно белой цепью, сковывали того Сулеймана и этого.
Пригласив Рафинада в свою снятую на время у пидора комнату, Сулейман скрылся в кухне.
В комнате все выглядело весьма пристойно. Старый телевизор, кушетка, стол, стулья. На стене календарь с красоткой в летной пилотке и кителе, призывающей летать самолетами Аэрофлота. На тумбочке — несколько пачек папирос. На стене пластался ковер с видом Кавказа, на ковре три фотографии: женщина в шапчонке, расшитой стеклышками или камнями, явно кавказская мама. Вторая фотография — усатого мужчины в высокой каракулевой папахе, ровной, как тумба. Мужчина был похож на та