нцора Эсамбаева. На третьей — все вместе: мужчина в папахе, женщина в шапчонке и глазастый паренек в пионерском галстуке на тоненькой шее…
«Интересно, чем он меня намерен угощать? — подумал Рафинад, слушая шум воды на кухне, стук посуды. Наверно, опять притаранит чурчхелу и сыр. Хорошо бы еще «Изабеллу»…»
В прихожей скрипнула дверь, послышались мягкие шаги. На мгновение шаги затихли, и Рафинаду привиделось, что в дверном проеме мелькнуло белое лицо. Шум воды с наполнением посуды менялся в тональности и стих. Из проема падали в комнату слова.
— Пришел мужчина? — произнес ломкий голос. — Я слышал, к тебе пришел мужчина.
— Ну, пришел, твое какое дело? — грубо ответил голос Сулеймана.
— Перспективный?
— Я тебе, пидор, дам сейчас… перспективный.
— Ах, ты только обещаешь.
— Тебе все мало.
«Ну и соседство, — подумал Рафинад, — если гей заглянет сюда, могут быть эксцессы».
— Можно я с вами посижу? — домогался голос.
— Слушай, Саша. Я к тебе под одеяло не лезу. Если придешь, дам в рожу.
— Ах, ты такой садист, Сулейман.
— Хоть садист, хоть стоист. А в рожу схлопочешь, я давно тебе обещал. Куда дел ключи от моей комнаты? Опять мне шкаф придвигать?
— Мучитель мой, мучитель, — захныкал Саша. — Я тоже хочу фейхоа. Все другим, все другим…
За стеной невнятно загоношили. Рафинад подумал — не выйти ли ему на кухню? Разбирало любопытство. Не так уж часто приходилось видеть живого гомосека, гея, педика, голубого…
Раздались шаги, и в комнату вошел Сулейман. Придерживая поднос, он, изловчившись, ногой захлопнул за собой дверь.
— Слушай, Рафик, ты местный, найди мне крышу без педиков. — Он подошел к столу и опустил поднос. — У меня хозяин — педик.
— Без педиков сложно, — ответил Рафинад.
Содержимое подноса поднимало настроение. Яблоки, фейхоа, сыр, чурчхела, колбаса, плоские лепешки. Вина что-то не видно.
— Впрочем, думается, в вашем бизнесе педики тоже не последние люди, — обронил Рафинад.
— Не понял, дорогой, — Сулейман мазнул гостя косым взглядом.
— Мне Чингиз рассказывал о вашем бизнесе. И у меня есть интерес.
Сулейман нахмурился. Услышанное, видно, не очень пришлось ему по душе. Он распахнул узкую створку шкафа и наклонился, что-то разыскивая на дне. Джинсовая ткань, казалось, с трудом сдерживает напор широковатого зада. Сулейман выпрямился, держа в руках бутылку вина.
— Извини; дорогой, кроме «Изабеллы» ничего нет. Была водка, но я выпил с дороги, — его лицо хранило раздражение. — Интересно, кто просил Чингиза болтать о моих делах?
— Вы предлагали ему участвовать, он отказался. И предложил мне. Возможно, в шутку, — Рафинад подумал, что и вправду ляпнул лишнее, не продумал. С другой стороны, он приехал на улицу какого-то Трефолева не для того, чтобы распить бутылку вина с этим Сулейманом, черт побери… Не так-то просто перейти к разговору об Инге, чтобы не спугнуть, не испортить всю затею.
Сулейман молчал, наливаясь злостью. И все более становился похожим на того бандюгу, которого Рафинад увидел в общаге института. Просто удивительное перевоплощение, какая-то метафизика. Лишь кавказское гостеприимство, впитавшееся в кровь, не позволяло ему проявиться в полной мере…
— Я чем-то вас расстроил? — с вызывающим спокойствием проговорил Рафинад.
— Нет-нет, дорогой, — подхватил Сулейман. — Сиди, ешь, пей. Скажи тост, скажи о своих делах, чем я обязан такой чести — видеть тебя за своим столом. И не обращай внимания. Мне не понравилось поведение Чингиза.
— Оставьте, Сулейман! — воскликнул Рафинад. — Не преувеличивайте. Все было сказано без…
— Ладно, ладно, дорогой. У нас свои отношения, — оборвал Сулейман. — С детства. Мы даже ходили в один садик. Только он ходил в группу для богатых детей, а я для остальных.
— Ну? Так бывает? — воскликнул Рафинад.
— На Кавказе все бывает. Неофициально, — усмехнулся Сулейман. — Кавказ — это страна в стране. Ну, выпьем, закусим. Извини, дорогой, но я не ждал гостей. Как еще ты меня дома застал, я был в Риге, по делам. Утром вернулся.
— А что там, в Риге?
— Знакомился с тремя телками, договор заключал. Ничего товар. Одна медсестра, две училки. Могу показать фотографию…
Сулейман придвинул граненый стакан и плеснул вина. Рафинад наблюдал, как за стеклом стакана густеет и поднимается рубиновый поршень. Они чокнулись и обменялись взаимными пожеланиями удач и успехов, а главное, здоровья.
Сулейман несколькими глотками осушил стакан, а Рафинад пил медленно, смакуя каждый глоток, вкушая пряность и дух жаркого напитка, с каждым глотком чувствуя озорное опьянение.
Оставив стакан, он наблюдал, как Сулейман разрезает сыр на ровные квадратики, как укладывает сыр на тарелку, украшая стебельками зелени…
— Отец Чингиза — большой человек, известный врач. Мать тоже доктор, хотя не из наших мусульман-суннитов, она из азербайджанцев-шиитов. А я что? Отец — тракторист, мать работала уборщицей в больнице. Сам понимаешь: главный доктор и уборщица, разве дети могут дружить? Но все равно, жили на одной улице, играли в джай, в лапту, в цикорий, в здравствуй-осел… Дети, да.
— Что такое джай? — меланхолично спросил Рафинад, наливая вина.
— Бараньи кости. Игра такая, азартная. Подкидываешь, бросаешь, должны встать, как надо. Чингизу часто везло, он вообще везучий. А потом мы узнали, что он в кости свинец забивал, они и вставали. Чингиз в школе был отличник, хотя так же хулиганил, как все. Конечно, еще родители. Какой учитель не поможет доктору? Но, если честно, Чингиз сам молодец. А я учился плохо. Не так, чтобы совсем плохо, — Сулейман встал и полез в шкаф.
— Средне учился, — подсказал ему в спину Рафинад.
— Да, средне, — Сулейман вернулся к столу с новой бутылкой. — И всегда был голодный, откуда деньги?! — Сулейман откупорил бутылку и наполнил стакан. — Я почему сейчас разозлился на Чингиза? Не потому, что он тебе стукнул, чем я занимаюсь, нет. У каждого свой бизнес. Ты так не подумай… Я в этом почувствовал наши старые отношения. Понимаешь, он думает, что может распоряжаться моими делами. Как в детстве. Что я не человек, я занимаюсь блядьми, а он, понимаешь, сын большого доктора, понимаешь… В армии он тоже всегда командовал мной, хотя служили в разных взводах… Как-то он ушел в самоволку, к бабам в общежитие, на танцы. Он и еще несколько ребят из его взвода. А мой взвод был в патруле. Командир повел нас в общежитие. И начал прочесывать комнаты, зараза. Ну и замели всех бегунов, понимаешь. В одной комнате нашли Чингиза с бабой. А он думал, что я его заложил. Это баба — Света ее звали — жопастая такая… мы еще из-за нее как-то подрались с Чингизом. А потом дали слово — ни мне, ни ему. И вдруг у нее сидит Чингиз, в одной майке. У нее на дверях крючок был хитрый. Говорит, ты, сучара, подсказал командиру, как крючок снять… Клянусь, командир сам знал. Наверно, и он к этой Свете лазил… С тех пор у меня с Чингизом отношения испортились. Он и не вспомнил, что нарушил уговор — не ходить к этой Свете. Наоборот, начал права качать, такой человек, да… Я ему говорю: не мог я на тебя стучать, ты мне почти кровный. Да еще из-за бабы… Вот ты скажи — мог бы ты стукнуть на русского?
— Из-за бабы? — уточнил Рафинад, отхлебывая вино.
— Да. Из-за бабы. На своего, русского.
— Не мог.
— Вот! Потому что сам русский, — Сулейман разом осушил стакан.
— Я еврей, — поправил Рафинад. — Правда, мать русская. Так что я не смог бы стукнуть ни на русского, ни на еврея. А на якута смог бы.
— Да, — согласился Сулейман. — На якута смог бы… Слушай, ты и вправду еврей? Наш, горский?
— Нет, европейский.
— Не верю. Такие евреи не бывают.
— Показать? — спросил Рафинад и тоже осушил стакан. — Впрочем, я не обрезан. Там я русский.
— Я мусульманин и тоже не обрезан. Мать говорит, денег не было. Чингиз обрезан, хоть отец у него был член партии. У этой партии на Кавказе все члены обрезаны, — теперь Сулейман старательно разрезал яблоко, раскладывая дольки на блюдце.
Рафинад надкусил фейхоа. Дивный, необычный вкус нежно ласкал небо, нектаром проникая в горло…
«Зачем я пришел сюда, — думал Рафинад, — что я тут сижу с этим Сулейманом-баши?! Неужели так и просижу весь вечер, не сделав и попытки к тому, ради чего явился на эту улицу Трефолева?»
В коридоре осторожно возился педик Саша. Или звякнет посудой, или что-то переставит… Мучился в одиночестве Саша, боясь своего сурового квартиранта.
Выпитое вино пробуждалось в организме Рафинада сонной истомой. Поначалу откуда-то изнутри накатывалась теплая волна, ударяла в голову и разливалась розовыми сполохами в прикрытых глазах. Сказывалась усталость, что скопилась за сегодняшний сумбурный день, беспокойный и длинный, что тянулся от Выборга до Ленинграда. И еще эта улица Трефолева…
— Говорят, якуты оленей шворят, — проговорил Сулейман. — Это правда?
— Нет, — Рафинад встряхнул головой. — Тогда бы рождались рогатые якуты.
Сулейман что-то проворчал на своем языке и метнул гневный взгляд в стену, что отделяла комнату от прихожей.
— У нас в роте один старшина, вепс… есть такие люди? Рафинад кивнул.
— Этот старшина лошадь шворил. Говорят, вепсы это любят, у них в деревнях…
— Слушай, хватит! — вскипел Рафинад. — Кончай свой профессиональный разговор, ты не на работе. Лучше покажи фотографии, ты обещал.
— Ах, да! — Задевая углы, Сулейман направился к шкафу. — Понимаешь, я с дороги выпил водки. Немного. Еще вино с тобой добавил. Теперь выходит.
В настежь распахнутом шкафу среди одноцветной одежды висел пышноплечий клетчатый пиджак. Тот самый, в котором Сулейман сидел у Чингиза в комнате.
— Счас, счас, дорогой, — Сулейман снял с вешалки пиджак и набросил, как бурку. Видимо, ему было удобней шуровать по карманам, прижимая подбородком ускользающую ткань.
— Теперь поищем, — он сунул в карман кисть руки с травленой наколкой, и материя шевелилась, словно пряча попавшее в силок живое существо.