ги. Извиниться, что не встретил. Проспал с дороги, понимаешь, почти сутки был за рулем.
Они вышли в коридор. Сквозь стену проникали всхлипы и бормотания гея. Сулейман вернулся в комнату и вынес несколько пачек «Беломора», попросил передать Чингизу: в Ленинграде с папиросами сейчас перебои, очередь растягивалась на несколько кварталов, а в Риге — сколько угодно, любой табак, и никого нет, как за границей. При тусклом свете коридорного плафона Сулейман достал кошелек, отсчитал пятьсот рублей, попросил и их передать Чингизу, долг… Встряхнул кошелек, сыпанул на ладонь мелочь в поисках монеты для телефона.
— Сулейманчик, не уходи, я больше не буду, — донеслось вдруг непонятно откуда. — Не мог удержаться, такая сила… Прошу тебя, Сулейманчик, я умру без тебя, — откуда молил гей, непонятно, словно с потолка, с пола, со стен.
— Сейчас вернусь, — буркнул Сулейман, натягивая куртку. — Позвоню и вернусь. Лучше найди мне монету.
«Да, тут совсем не просто», — вновь подумал Рафинад, закидывая за спину рюкзак, и проговорил:
— У меня есть монета. Пойдем. Пора уже, — и еще он подумал, что очень уж надо любить «это дело», если снимаешь квартиру без телефона, да еще занимаясь каким-то бизнесом.
Они спустились во двор.
Сулейман обошел свое «корыто» по кругу, не приложился ли кто к автомобилю, райончик-то считался в Ленинграде весьма забуренным…
— Музыкант он, понимаешь. Скрипач, — Сулейман повел головой в сторону оставленной квартиры. — Консерваторию закончил с медалью. А сел за валюту. В лагере его опустили. С тех пор вот… Ребята дали адрес, я заехал, понимаешь, и вот застрял. Один раз я собрал вещи, ушел — его в больницу отвезли: какими-то таблетками наелся. Теперь я как заложник, понимаешь. Что делать, не знаю. Вообще-то он работает. Учит детей скрипке где-то. И ученики есть, на жизнь хватает. А иногда срывается, выходит на плешку, в Екатерининский сад, где голубые тусуются. Я его оттуда раза три таскал за шиворот. Заразу подхватит, понимаешь, а мы вместе живем.
Сулейман оставил свой автомобиль, приблизился к Рафинаду, взял его под руку и направился к воротам.
— А если мне в командировку ехать, в Турцию? Это не Рига, там полгода надо ошиваться, не меньше. С кем его оставить? В Турции такие не нужны, там знаешь какие педики? У них и клубы, и профсоюзы. Нормальные телки завидуют, понимаешь.
В просветленной темноте двора профиль носатого лица Сулеймана казался совсем подростковым. И голос изменился — звучал как-то по-детски и совсем без акцента. Рафинад пожал плечами. Что он мог посоветовать, и вправду, положение не из простых…
Они вышли на улицу. Телефонная будка тускло отражала оранжевый свет фонаря. Рафинад достал кошелек и выудил пятнадцать копеек.
— Э-э… Тут пока по-старинному работает, — заметил Сулейман, — пятнашка и у меня есть.
Рафинад напрягся. Неужели у него не найдется несчастной двушки, неужели из-за двух копеек сорвется его маленькая надежда? Он принялся шарить по карманам и наконец обнаружил две копейки по копейке.
— Давай я закину, — предложил Рафинад. — Мне удобней, руки свободные, а то проглотит… Брошу и уйду.
Сулейман согласно кивнул.
Рафинад стянул рюкзак и проник в будку. Следом протиснулся Сулейман и снял трубку. Радостно, словно вырвавшись на свободу, заверещал зуммер.
Сулейман сунул смуглый палец в диск и принялся накручивать.
Первые три цифры в точности повторяли номер домашнего телефона Рафинада, что он без напряжения отметил и отстранил. Зато следующие четыре цифры Рафинад загонял в свою память исступленно, в единственной и неукоснительной последовательности, и пропасть они теперь могли только что вместе с головой…
Аппарат громыхнул механизмом. Рафинад торопливо опустил копейки в щель, вывалился из будки, поправил рюкзак и махнул на прощание рукой. В мутном стекле рисовалось лицо Сулеймана. Он смеялся в телефонную трубку. И белые хищные зубы, словно звенья белой цепи, связывали того Сулеймана и этого.
Рафинад повернулся и зашагал вдоль улицы Трефолева.
Бывшая солистка Ленконцерта Галина Пястная стояла на лестничной площадке и губкой затирала меловые штрихи с дерматина двери.
— Хулиганье, — ворчала она. — Им мало заборов. Не дети, а неизвестно что… — И, повернувшись на шум лифта, проговорила навстречу сыну так, словно Рафинад вернулся из булочной, а не отсутствовал дома несколько дней: — Как тебе это нравится? Нарисовали серп и молот. И еще звезду.
— Шестиконечную? — У Рафинада было превосходное настроение.
— До этого пока не дошло, — ответила Галина Олеговна. — Проходи. Я пожарила сырники, — и в ответ на кислое выражение лица сына добавила: — Как ты любишь, со сгущенкой. И не кривись. Ты становишься похожим на своего отца. Где он ходит? Человек ушел за письмом в шесть вечера и до сих пор его нет.
— От кого письмо, мама? — Рафинад проник в прихожую. Яркий свет и тепло. Ковровая дорожка. У вешалки два бронзовых рыцаря с канделябрами. На стене репродукция знаменитой картины «Гибель Помпеи» с надписью: «Они погибли оттого, что не лечили зубы у доктора Дормана». Картину подарил на юбилей отца какой-то пациент. Ниже стрелка с четким приказом: «К доктору — вторая дверь». Мать в минуты раздора непременно жаловалась, что люди живут в квартирах, а она — в поликлинике.
— Так от кого письмо? — Рафинад снял рюкзак, стянул куртку и присел на белый больничный табурет, разыскивая глазами шлепанцы.
— Из Америки. От Левитанов, — мать вошла в прихожую и захлопнула дверь. — Люди уезжают за границу. Люди не боятся ни Бога, ни черта. А твой отец боится получать письма на дом, как будто он важная персона, за которой охотится КГБ. Кому он нужен?! На дворе не те годы. Он ходит за своими письмами к знакомым и не стесняется смотреть им в глаза… Мой руки, иди к столу! Как ты съездил в этот Выборг? Как тебя принял папин больной? Ты что, выпил?
— С чего ты взяла? Ну, принял немного. — Рафинад просунул ноги в тапочки и направился в туалет.
— Когда Смелянские приходили прощаться перед отъездом, я думала, с твоим отцом будет инфаркт. Он был белым как бумага и не отходил от окна. И это в наше время! А главное, сам мечтает свалить, боится и прячется за тебя. Говорит: раз мальчик не хочет, мы тоже никуда не поедем.
— Хватит, не порть настроение, — подал голос Рафинад из туалета. — Я из-за тебя писаю без аппетита.
— Весь в отца, весь в отца, — бухтела мать, продолжая возиться в прихожей. — Тебе звонили люди. Я уже устала врать. Сто раз звонил Феликс Чернов. Звонил этот… Чингиз-хан. Что ты его прячешь? Он звонит сюда, как на работу, а мы его в глаза не видели. Я понимаю, Феликс — он князь, это красиво. Но какие у тебя дела с человеком из Кавказа?
— Чингиз тоже князь. На Кавказе все князья.
— Князья. Составили бы мне протекцию на рынок. Картошка уже стоит три рубля килограмм. Я вчера…
Клекот воды сливного бачка заглушил слова матери. Рафинад вышел из туалета, юркнул в ванную и тотчас пустил воду, продолжая шумовую блокаду… На столике в уютном изяществе дремали всевозможные лосьоны, баночки с кремом, духи, какие-то тампончики, затирки, тушь. Мамино царство! Никто не давал Галине Олеговне ее лет. Прохожие скручивали шеи, глядя ей вслед, и мужчины, и женщины. Рафаил этим гордился. Но стоило ей вернуться домой, как…
Она могла вывести из себя даже бронзовых рыцарей, что стояли в прихожей. У папаши Дормана были стальные нервы, хоть и он был далеко не подарок, имел характер «еще тот». И никого не боялся, никакого КГБ, даже в прошлое время. Скольких людей выручал в куда более опасные годы, строчил письма, выступал свидетелем на суде. Еще в шестьдесят пятом году — Рафаилу было тогда три года — судили писателя-диссидента. Кто-то донес, что запрещенная литература передавалась в поликлинике отца, в часы приема. Отцу надо было это подтвердить. Он согласился, а на суде, в присутствии зарубежных журналистов, приглашенных прокурором, уверенным в «железном» деле, отец заявил, что не только не знает о компромате, но и вообще в то время поликлиника была закрыта на ремонт, а он находился в отпуске, в Сочи, о чем представил письменное доказательство. Дело отправили на доследование, и все радиостанции мира поминали поступок Дормана-старшего. Отца, правда, после этого не трогали, а мать уволили из Ленконцерта, и она работала в школе два года, преподавала пение в младших классах. С тех пор мать и стала пудрить мозги отцу с отъездом из страны, вставляя каждое лыко в строку. И это письмо, будто бы присланное для отца на чужой адрес. Чепуха! Людям было удобней посылать письма по одному адресу для всех друзей и знакомых, так дешевле.
В дверь постучали. Рафинад прикрутил кран.
— Устроил тут глушение зарубежных радиостанций, давно не слышала, — прокричала из коридора мать. — Звонит Феликс Чернов. Ты приехал или не приехал?
— Приехал, — Рафинад откинул защелку.
Галина Олеговна внесла в ванную комнату свой царственный бюст, свои роскошные бедра, несколько сглаженные возрастом, и золотистую копну волос, иссеченную седыми прядями.
— Не стой босиком на кафеле! — Она протянула трубку телефона, прикованную к длинному кольчатому шнуру. — Что ты жалеешь коврик!
Рафинад мокрыми руками принял трубку, взглядом выпихивая мать в коридор.
— Ты приехал или еще не приехал? — с напором проговорил Феликс. — А если приехал — встань на коврик, что ты его жалеешь.
— Подслушиваешь? — засмеялся Рафинад.
Потом они долго хохотали, повторяя на разные лады «крылатые изречения» бывшей солистки Ленконцерта Галины Пястной, скопленные за годы знакомства далекого отпрыска князей Шаховских с семейством стоматолога Наума Соломоновича Дормана…
— Откуда ты говоришь? — спросил Рафинад.
— Из конторы, — ответил Феликс. — А мог бы говорить из тюряги, подвернулся случай, — и он поведал о приключениях, связанных с митингом на Дворцовой.
Рафинад ошарашенно молчал.
В глубине квартиры бушевала мать, недовольная каким-то беспорядком. Рафинад хотел плотнее прикрыть дверь, но мешал телефонный шнур.