Мать развернула нагруженную тележку и направила ее в коридор.
Глава третьяСЧЕТ К ОПЛАТЕ
Бывший санитар спецвытрезвителя Егор Краюхин разглядывал в зеркало свою физиономию. Казалось бы, что в его физиономии было особое, доселе невиданное? Все та же полубабья харя с маленькими глазенками, точно выложенными изнутри оберточной бумагой, ан нет… Правый глаз Краюхина утоп в фиолетовом фингале размером с кофейное блюдечко, пухлую нижнюю тубу вздул мясокрасный рубец, словно залипла кровяная слюна… Как же удалось садануть, чтобы одним ударом оставить такой след на лице, раздумывал Краюхин третий день. За сорок шесть годков Краюхина били редко. Он бил, бывало. Кто же, прослужив в милиции столько лет, не лупил кого-нибудь, в том же медвытрезвителе всякое случалось. Но его лично бивали редко, обходилось как-то. Даже в промысле его, последнем, до серьезных драк с мордобоем дело не доходило, так, по пустякам, с взаимными тычками и криком, но это не в счет. Краюхин понимал — не всякий добровольно отстегнет налог за безобразничанье на стенах домов в историческом центре бывшей Российской империи. И он не обижался, издержки производства, можно сказать, не то что последний случай…
Обида душила Краюхина, особенно в первый день, когда вообще все лицо походило на круглое блюдо сырого мяса, что нарубали для продажи населению в прошлые годы. Сейчас с мясом туго, в магазинах оно бывало редко, отпускали по талонам. И такая толпа осаждала прилавок, что не разглядишь, какого цвета то мясо после арктической морози…
Обида душила Егора Краюхина. За что?! Нашла к кому ревновать, дура. Честно говоря, в душе Краюхин даже гордился. Не просто так ему двинули в морду, по пьяной лавочке или из хулиганских побуждений. Ему двинули из-за любви, а точнее — из-за ревности. Не всякий мужчина может хвастануть, что его, ревнуя, отметили табуреткой по вывеске.
А дело складывалось так. Вернулся он домой из местной командировки — второй раз ездил по поручению Вероники на Гражданку. Там, за универсамом на улице Руставели, на рабочем дворе, в порожнем ящике у стены он оставлял пакет килограмма в два-три, пакет вручила ему Вероника, воротясь из южного рейса. Что в пакете, Егор не знал, и Вероника строго наказала — никаких вопросов, поступай, как велено, хорошие деньги за это поимеем. И верно, после первого исполнения Вероника показала ему — страшно подумать — две тысячи! За одну ездку к универсаму. Правда, оговорила при этом, что деньги общие, к отпуску. Краюхин давно мечтал поехать к теплому морю, вот и будет на что им ехать…
Плотно обернутый пакет выглядел неприступно, лишь похрустывал, точно был набит крупой или вермишелью.
Второй раз Егор Краюхин летел на улицу Руставели, можно сказать, на крыльях. Надо было поспеть к условленному часу закинуть пакет в ящик. Что он и сделал. На обратном пути на остановке автобуса Краюхин засомневался, вдруг что не так, вдруг пакет пропадет и такие деньги ускользнут. Краюхин вернулся к универсаму, сунул руку в ящик — пакета на месте не оказалось. Краюхин похолодел, но тут же сообразил: вероятно, за ним следили, неспроста обусловили время. Беспокоиться нечего, вернется с оборота Вероника, все прояснится…
В благостном настроении Краюхин возвращался домой, если бы не червячок тревоги, который нет-нет да шевельнется в душе бывшего сержанта милиции. Обычно Егор звонил на «ВЧ-8» диспетчеру пассажирской службы, узнавал, на какое направление поставили проводника Веронику Гуськову. Сообразно с полученной информацией Краюхин и рассчитывал свои вольные денечки. А в тот раз он допустил промашку, не позвонил: слишком его заботила предстоящая выгода от местной командировки. Поэтому в комнате не прибрал. Конечно, дело мужское — не прибрал так не прибрал. Только вот если нагрянет Вероника, это может обернуться неожиданным осложнением. Вероника имела привычку устраивать у него уборку, мало ей возни в своем вагоне. С некоторых пор Егору Краюхину не очень-то хотелось, чтобы Вероника ползала по его комнате… И как в воду глядел. Едва он вошел в комнату, как все понял: Вероника похозяйничала и чем-то очень озабочена. Грубо ходит по комнате, двигает с шумом стулья, хлопает дверьми — вызывает Егора на нервный разговор. Краюхин не поддавался. Вежливо поздоровался, осведомился, как прошел рейс, оповестил, что задание выполнил, пакет доставил. Но как в пустое ведро, только гулом отзывались свои же слова. Егор переждал немного и выразил беспокойствие, что пакет как-то быстро исчез, он и автобуса не дождался, как пакет прибрали к рукам, видимо, дело поставлено с дисциплиной, это ему нравится. Только бы оплачивали с такой же дисциплиной. Тут Веронику прорвало. Она вышла в коридор, прогремела там тазом и, вернувшись в комнату, швырнула на стол сумку, из которой вывалилась гуттаперчевая голова с распатланными волосами. «Машка» таращила голубые глазенапы и щерила красно-красный похотливый рот.
Краюхин изобразил удивление при виде гуттаперчевой башки с розовой резиновой тряпицей, что шлейфом тянулась следом. И выразил предположение, что кукла — собственность Агафьи Львовны, соседки-училки. Вероятно, она отобрала у своих учеников, известное дело, какие сейчас в школах ученички. Подождем, вернется Агафья Львовна, выясним. Возможно, соседка по ошибке куклу в его таз упрятала.
Вероника объявила, чтобы Краюхин не делал из нее дуру. Она запах его песий чует за версту. Что вся кукла его паскудным запахом пропахла. Теперь Вероника понимает, почему Краюхин ее ночами не теребит, всю свою силу кукле отдает, онанист несчастный… Слово за слово, завела его Вероника. Самый раз воспользоваться скандалом и порвать с надоевшей зазнобой, пятый год тянется бодяга. Но, вспомнив невиданные заработки на таинственных пакетах, Егор присмирел. А нервы-то не железные, и Краюхин перешел в наступление, решил оторать свое. Дескать, что она разбушевалась? Да, кукла! Что из этого следует?! Дело прошлое, перепало ему от алкаша депутата в оплату за услуги в вытрезвителе, что тут особенного. Можно подумать, что у них с этой куклой всерьез! Тут Вероника взвилась; Всерьез?! И, схватив нож, исступленно располосовала нежное резиновое тельце куклы. Краюхин онемел. Вне себя от несчастья, он попытался упрятать гуттаперчевую голову в полу пиджака. «Что ты наделала, дура?! — сокрушался Краюкин. — Ты бы видела, дура, какая у нее грудь!»
Вероника расценила подобное как прямой намек. У нее и впрямь с грудью дело обстояло неважно. Но чтобы так сопоставить ее с какой-то резинкой, с каким-то манекеном… Вне себя от гнева, Вероника подняла легкий дачный табурет за обе ножки и с силой шандарахнула своего возлюбленного по башке. Удар скользнул по лицу. То ли ребро табурета оказалось не гладким, то ли еще по какой причине, только глаза бывшего сержанта залило кровью. Вероника испугалась. Прикладывая к заплывшей физиономии Егора мокрые тряпки, она долдонила, что роднее Егора у нее никого нет, что надо снести новый пакет к универсаму на Гражданку, но как он это сделает с такой физиономией? Она бы сама снесла, но уже получила разнарядку в Баку, через полчаса надо явиться в резерв на «ВЧ-8», а это на Обводный канал, за Киевской, ей никак не успеть. Может, Егор обмотает лицо шарфом, возьмет такси и туда-обратно, а? Краюхин поначалу так и хотел сделать. Но лицо оплыло настолько, что глаз спрятался. Ни один таксист не возьмет такого пассажира. Ладно, решила Вероника, сиди дома, жди звонка. Позвонят, скажи — приболел, перенеси встречу. И верно, к вечеру позвонил мужчина, поинтересовался. Краюхин ответил, что разбился, но дня через два-три все образуется, хотите, сами приезжайте за пакетом, нет — подождите. Условились в пятницу, к двенадцати часам…
Вот Краюхин и готовил себя, разглядывая в зеркало физиономию.
Хорошо еще Агафья Львовна, соседка-училка, божий одуванчик, старание проявила, посочувствовала бедолаге, который расшибся на лестнице, оступясь, как заверял Краюхин. Агафья Львовна сварила какие-то примочки, заклепала-забинтовала, вроде помогло… Вообще Егор Краюхин со своей соседкой-училкой уживался, видя выгоду в мирном сосуществовании. Агафья Львовна же соседа своего жалела, хоть и укоряла в отсутствии высшего образования. И в эти дни вынужденной отсидки снабжала Краюхина необходимым — хлебом, молоком. Что себе покупала, то и ему. Так что выходила Краюхина, подготовила к поездке да Гражданку, последним штрихом припудрила фингал и на губу наклеила пластырь.
Рабочий двор универсама, огороженный с трех сторон бетонным забором, был завален ящиками, бочками, картонными коробами и прочим хламом. У самой стены, в скрытом от посторонних глаз месте, Егор опустил пакет в ящик и отправился назад, к остановке автобуса, пряча куцую бороденку в шарф, заправленный в защитный милицейский куртель. Вместо фуражки с вохровским околышком голову прикрывал короткошерстный серый служебный треух, повязанный на кумполе черными шнурками. Спрятав руки в карманы, Краюхин зябко приподнял плечи и своей круглой физиономией с пластырем на губе напоминал выгнувшего спину кота с белой косточкой во рту. Жизнь, так радостно светившая Егору Краюхину, в последние три дня повернулась темной стороной. Останки «Машки» он связал в узел и сжег в ведре. Резина горела нехотя, чадя и воняя, пришлось выволочь ведро на балкон и в конце концов затушить водой да выбросить в мусоропровод. «Эх, Маша, Маша, — приговаривал Краюхин. — Чего нам с тобой не хватало?» Но зла на Веронику Егор не держал, отошел. А тосковал он о какой-то другой жизни, иллюзорной, проходящей за горизонтом, о которой Егор толком ничего не знал, но догадывался. Вот придумали же люди себе красивую сказку — бабу в виде резиновой куклы. Одни посмеются, скажут — чепуха, стыдоба; другие скажут — извращение и разврат, третьи — необходимая забава, если рядом нет живой бабы. А Егор Краюхин видел в кукле другую жизнь, не имеющую ничего общего с пустыми полками государственных лабазов, мрачными харями прохожих, задристанными подъездами. Бывало, он просто так «оживлял» тряпичное тело «Машки», усаживал за стол, разг