Забелин выискивал упущения сотрудников, чтобы как-то скостить выплату столь астрономических сумм. Что вызывало недовольство руководителей отделов. И Феликс нашел решение. Он предложил Забелину самому принять участие в торгово-закупочных операциях. Обладая широкими связями, Забелин в короткий срок побил все рекорды, начисляя себе — на вполне законных основаниях — столь же щедрую зарплату. Что касается отцов-учредителей, то их доход складывался из многих отчислений показателей рентабельности работы акционерного общества «Крона», выливаясь в весьма серьезные суммы. Значение которых — в обычном «вульгарном» денежном выражении, — как ни странно, их волновало все меньше и меньше. Работа из метода заработка постепенно принимала форму игры — азартной, страстной, отчаянной, где деньги служили лишь инструментом игры, показателем удачливости игры…
Феликс с головой ушел в дела фирмы, и другая жизнь его не увлекала. Да и крупных личных затрат не возникало — жизнь как шла до раскрутки фирмы, так и продолжалась. Впрочем, не последнюю роль тут играла и какая-то странность в его поведении, доселе не замечаемая и, как многие считали, несвойственная ему, — он стал не то что скареден, нет, но… бережлив. Бережлив! Пожалуй, это наиболее точное определение, хоть Лиза все чаще и чаще упрекала его именно в скаредности. Почему возникало подобное впечатление в глазах окружающих его людей, Феликс не анализировал.
Упреки жены поначалу угнетали Феликса своей несправедливостью — ведь он практически ни в чем ей не отказывал… если находил ее требования разумными. Возможно, с этого, с понятия о пороге разумности, и начинаются неприятности. Впоследствии Феликс решил не обращать внимания на подобные вещи. Но когда на ту же тему залопотала и бабка, Мария Александровна, — полярность в расстановке сил определилась с большей четкостью. Вот и сегодня, с утра, за завтраком, бабка заявила, что всю ночь не спала, все думала, думала… Феликс знал, куда клонит старая, и, не допив чай, встал из-за стола, вышел в прихожую одеваться. Но бабка не отступала, вышла следом и договорила-таки: «Уеду к себе, все! Пусть с Игорьком, с этим бандитом, панькается Лизка, хватит ей работать, горбатиться на семью да в семь утра вставать. Ты достаточно зарабатываешь, чтобы жена сидела дома. Где это видано, чтобы у мужа-миллионщика жена трубила на работе! А все из-за того, что на меня надежда. А мне только шестьдесят восемь лет, другие в моем возрасте только жизнь складывают. Вон сосед Журавский каждый вечер зазывает чаевничать. И далеко ехать не надо, только и спуститься на этаж вниз». Феликс понимал, откуда дует ветер, Мария Александровна вряд ли бы отважилась так выступать без благоволения своей внучки. Феликс оглядел разгоряченную старуху, его взгляд был весьма красноречив — бабка умолкла, пробормотав напоследок: «Ну стукни меня, стукни, старую. Подними руку». Феликс усмехнулся, достал кошелек и проговорил бесстрастно, по-деловому: «Зачем же вам, Мария Александровна, ходить к соседу Журавскому чай пить? Пусть старичок сюда поднимется, чаевничайте у нас. Вот вам четыре сорок на торт «Полено», гуляйте, — он положил на тумбочку десять рублей. — Сдачу возьмите себе».
Бабка так и осталась стоять на пороге комнаты с обомлевшим лицом, не понимая, как реагировать на явную издевку своего внучатого зятя. А Феликс торопился по лестнице к распахнутой двери подъезда и думал о том, что сегодня поедет ночевать к родителям, хватит, надо кончать волынку.
На пульте внутренней связи светился зеленый глазок. Зинаида оповестила, что на линии Москва, а в приемной дожидается посетительница, говорит — «по личному вопросу».
В трубке раздался голос Николеньки Кривошеина, помощника министра. После любезных приветствий и пустяковых вопросов Николенька поспешил уведомить, что обещанный подарок «большому боссу» сегодня прибыл по назначению и племянник «босса» поехал в ГАИ оформлять документы. Правда, цвет мудаку не нравится, он ждал «снежную королеву», а прислали цвет «мокрого асфальта». Но главное, «босс» согласился закупить штук сто компьютеров. На тех же условиях, но уже без нарушения правил торговли. Необходима гарантия, что министерство закупит партию компьютеров не у перекупщиков, а непосредственно у производителя. Феликс ответил, что Дорман работает над этим. Николенька за годы учебы в институте отлично знал Рафинада и выразил надежду, что дело «не соскочит». Что касается вознаграждения за посредничество лично Николеньке Кривошеину, то ему начислено три процента со сделки — что гораздо выше стоимости любого автомобиля. Николенька может приехать в удобное ему время и получить свой гонорар. Заикаясь от радости, Кривошеин обещал найти покупателей и в других министерствах.
— Трудись, приятель, трудись! — попрощался Феликс, положил трубку и прикрыл глаза. Все чаще его охватывало чувство растерянности и даже испуга. Насколько спокоен он был в Центре, под крылышком старика — академика Криницына. Под «крышей» института он был точно в стальном сейфе, в институте он жил за спиной государства и закона в то время, как «Крона» казалась шлюпкой в штормовом океане. Такое же чувство испытывали почти все знакомые Феликсу молодые деловые люди. Через это надо пройти, уверяли они друг друга, если не утонем — доплывем. До чего доплывут? До закона, который оградит их от напасти, до разумных налогов, до уважения сограждан. Или до другого берега, скопив надежный капитал для безбедного существования на чужбине?!
Феликс потянулся к сигаретам и рукавом сместил лист бумаги, что прикрывал фотографию сына. Игорек смотрел на отца круглыми фамильными глазами, прижимал медвежонка. Трогательный подбородок малыша упирался в широкий бант. Феликс с раздражением накинул лист на фотографию, ему не хотелось сейчас отвлекаться, вновь уводить себя в тупик семейных отношений.
— К вам посетительница, Феликс Евгеньевич, — напомнила из дверного проема секретарша Зинаида и пропустила в кабинет молодую женщину в длинном кожаном пальто с широким регланом. На меховой воротник легли прямые светлые волосы.
Лицо женщины показалось Феликсу знакомым.
— Не напрягайтесь, Феликс Евгеньевич, — проговорила посетительница. — Я — Инга. Мы встречались в кафе, нас знакомил Рафаил.
— Ох ты, Господи, конечно! — Феликс приподнялся и, прихрамывая, обошел стол. — Конечно, Инга. Так сразу, я даже растерялся…
Зинаида вышла, со значением плотно припечатав дверь.
Ночь темным парашютом падала с неба, накрывая бахромой своего купола уходящие торосы скованного морозом залива. Ближе к берегу лед светлел, и если бы не валуны, чьи лежбища темнели вдоль кромки берега, казалось, что автомобиль скользит по студеной спине залива. Сосны и ели стояли вдоль правой обочины шоссе, широкр распустив бабьи подолы, полные снежных куличей.
Дорога завораживала, втягивала. Еще минут пятнадцать, и наступит полная ночь, ее уже поджидала вышедшая на дежурство луна. А в темноте можно и пропустить поворот, неброский, прорубленный в лесном заслоне. Обычно Феликс ориентировался на дом, где летом размещался детский сад. Дом стоял у самого поворота. Но осенью дом сгорел, а пепелище под снежным покровом сравнялось с окружающим пейзажем, так что надо ехать медленней, чтобы не пропустить проплешину поворота.
Они находились в пути без малого два часа. На последней заправочной станции бензин отсутствовал, как и на предпоследней, а лампочка датчика бензина подмигивала все чаще и чаще. До дачи автомобиль еще дотянет, а обратно? Феликс надеялся, что в летней кухне у него завалялась полная канистра. Надо было заправиться в городе, на Приморском шоссе, и машин там на заправку стояло немного, но Феликс тогда еще не отошел от внезапной и тревожной вести, которую принесла Инга. И гнал машину безоглядно, не соблюдая правил, что позволял себе чрезвычайно редко. После Сестрорецка, где одностороннее движение на шоссе сменилось двусторонним, при обгоне ленивого автобуса Феликса вынесло навстречу грузовичку. Он испуганно прижался к автобусу, чудом избежав лобового столкновения, — молодец водитель грузовика, не растерялся и провел свой автомобиль по самой кромке. После этого Феликс взял себя в руки и ехал более осмотрительно. Инга молчала. Даже в то мгновение, когда из плотного воздуха вдруг возникло тупое рыло грузовика, Инга не издала и звука… «Верите в наши с вами судьбы?» — усмехнулся Феликс, придя в себя. «Да, — ответила Инга и добавила через паузу, словно извиняясь за сухость: — Кому суждено быть повешенным, тот не утонет».
За всю дорогу они обмолвились лишь несколькими фразами. Да и в кабинете с момента появления Инги Феликс только и успел помянуть, как Инга гадала им троим на кефире. «Не троим, а двоим, — поправила тогда Инга. — Вам и Чингизу. Рафаилу я не гадала, я с самого начала, еще в троллейбусе, при нашем первом знакомстве с Рафаилом почувствовала флюиды смерти. Он чудился живым покойником, я не могу гадать, когда меня охватывает черная аура. Я и телефон свой домашний ему не оставила, не хотела поддерживать с ним связь — помочь я не могла, нельзя изменить судьбу, над ней витает рок, это предостережение свыше. Но любопытство меня одолевало, и я позволила себе лишь взять его домашний телефон». — «Не понимаю, почему вы его не предупредили?» — пробормотал Феликс, невольно проникаясь каким-то мистическим единением с Ингой и… страхом. «Я же вам сказала: человек не может изменить перст Божий, это судьба. Зачем же мне омрачать те дни, которые еще ему отпущены? Несколько раз я звонила Рафаилу, меня неудержимо влекло к нему — не часто выпадают такие четкие знаки судьбы, хочется их проверить. В один из моих редких звонков Рафаил пригласил меня в ресторан, хотел познакомить с друзьями. Я согласилась. Мне было интересно — разделят ли его участь друзья. Ваши судьбы с Чингизом не определялись трагически. Обычно для контроля я гадаю на себя, так как знаю свое предопределение. У меня в тот вечер все складывалось привычно — все тот же казенный дом, что появился в моем знаке несколько лет назад. Так что астральное напряжение в тот вечер было подходящим. Поэтому я не стала гадать Рафаилу, нельзя при гадании говорить ложь, а правду сказать ему я не могла. Мне хотелось вычеркнуть его из своей жизни, я перестала ему звонить. И вдруг, неожиданно, он меня нашел. Сам. Каким образом, он не стал рассказывать. Да я и не расспрашивала. Я поняла, что на этом отрезке жизни нас связывает судьба. Хоть знаки и требовали от меня остерегаться. Но прежде чем в моей жизни не появится казенный дом, ничего иного со мной произойти не может. То ли тюрьма, то ли больница… Мы несколько раз ездили к вам на дачу. Пока Рафаил не сделал мне предложение. Я отказалась. Он исчез. И дома его не было. Я решила, что Рафаил уехал на дачу, в дом, где мы проводили с ним ночи… но боюсь, что уже поздно». — «Что вы хотите сказать?!» — спросил Феликс холодея. «Надо немедленно ехать на вашу дачу, — ответила Инга. — Я бы и сама отправилась, но не помню дорогу от электрички…» Тот разговор в кабинете вспоминался Феликсу во время всего пути, навевая угрюмость и ощущение тошноты в ожидании беды. Он боковым взглядом видел профиль Инги — мягкий, плавный, с глубокой ямочкой на щеке. Глаза теряли свой цвет, сливаясь с плотными сумерками, что уже оклеили стекла автомобиля…