Из прихожей слышались сумбурные звуки, потом стихло, и возня уже доносилась со двора.
— Что он там делает? — обронил Рафинад.
— Вероятно, заливает бензин. У него кончился бензин…
— Бедняга, — проговорил Рафинад.
— Порядочный человек. И любит тебя.
— Меня многие любят, — как-то наискосок усмехнулся Рафинад. — Вот и ты меня любишь.
— Как это я догадалась, что ты здесь?
— Потому что ты меня любишь, — произнес Рафинад.
— Что у тебя в холодильнике? — помедлив, спросила Инга.
— Коньяк, колбаса. Есть кагор, еще тот, что ты покупала. Сыр.
— От тебя пахнет водкой.
— Водка кончилась вчера, а запах остался. И было-то всего Грамм сто пятьдесят.
Инга поднялась с тахты, шагнула холодильнику. Вспомнила, что так и не сняла пальто. Расстегнула пуговицы и, попрыгав на месте, сбросила пальто на пол, перешагнула через него, открыла холодильник, осмотрела, одобрительно кивнула. Подобрала пальто и швырнула в кресло, сиденье которого завалили старые газеты. Вернувшись к холодильнику, принялась выкладывать содержимое на его облупившуюся крышу.
— Долго ты собирался отсиживаться на даче?
— Ждал, когда ты приедешь. И скажешь, что согласна стать моей женой.
— Опять за старое?
— Тогда уезжай с Феликсом, — все тем же ровным тоном проговорил Рафинад.
— Ставишь ультиматум?
— Я тебя люблю. А после наших здесь ночей полюбил еще сильней. Я не могу без тебя. Со мной что-нибудь случится, я чувствую, я знаю.
Инга с вывертом через плечо окинула Рафинада долгим взглядом. И принялась хлопотать — переносить на стол пакеты, банки, тарелки, что лежали в плетеной корзине.
— Завтра мы вернемся в город, — взгляд Рафинада помечал, как при каждом шаге на плотной сиреневой ткани юбки появляются и пропадают контуры ее ноги. Чувствовал в ладонях уже знакомую их теплоту. Мысленно видел вытянутое родимое пятно на белом овале бедра, словно отметина судьбы…
— Ну и что? «Завтра вернемся в город»… Что ты умолк?
— А вечером я познакомлю тебя с родителями, — продолжал Рафинад. — С мамой и папой.
— Что ж ты им скажешь?
— Знакомьтесь, это моя жена. Если нужно, она вам сделает биохимический анализ крови. По знакомству.
— И все?
— А что я могу еще им сказать? Больше я о тебе ничего не знаю.
— Ой ли! Ты что-то скрываешь, я чувствую… Ну откуда ты узнал мой телефон? Откуда?
— Я тебе уже говорил: засек через станцию, когда ты звонила мне домой.
— Неправда. Поклянись.
— Чем?
— Моим здоровьем.
— Лучше поклянусь своим, так мне удобней.
— Своим не надо! — крикнула Инга резко и как-то надсадно. — Я эту клятву не приму.
— Думаешь, мое здоровье мне менее дорого, чем твое? — засмеялся Рафинад. — Ошибаешься. Я жуткий эгоист. Весь в отца, в Наума Соломоновича Дормана.
Инге не хотелось продолжать эту тему. Она выпрямилась и стояла под низкой потолочной лампой, закинув голову, точно под душем. Казалось, с ее волос стекает светлая вода…
— У тебя интересный отец? — спросила Инга.
— Если представить библейских персонажей реальными, мой папаша Наум, вероятно, похож на Яфета, одного из сыновей Ноя.
— А почему не на двух других?
— Именно на Яфета, таким я его представляю, — убежденно ответил Рафинад. — Мы живем среди библейских образов. Это удивительно. Такой рациональный мир, а приглядишься — сплошь библейские типы.
— О да, — засмеялась Инга. — Особенно в буфете на Варшавском вокзале, сплошь библейские персонажи…
— Ты, к примеру, напоминаешь мне благочестивую Веронику, — упрямо продолжал Рафинад, — что своими власами осушала Христовы раны.
— Вот как. Хорошо, что не Марию Магдалину.
В глазах Рафинада мелькнул азарт игрока — такая подходящая реплика! Рискнуть обо всем рассказать, открыть карты. И про Сулеймана, и про Ригу, и о том, что «прикид» на Инге вряд ли можно оплатить зарплатой лаборанта — он-то ее помнит в скромном красном куртеле цвета озябшей кожи. Все равно рано или поздно всплывет…
— На Марию Магдалину? — переспросил Рафинад, словно с жевательной резинкой во рту. — Нет, думаю, ты… более благочестива. Впрочем, и Мария была благочестива в грехе, ибо грех она творила из любви к ближнему, а не ради корысти и плотских утех. А это дает шанс, даст как бы лицензию на целомудрие.
— Вот оно как. Вполне в традициях классической школы гейш.
Рафинад подкрадывался к цели затеянного им разговора хитро и осторожно, словно охотник. Только когда выстрелить, он не знал и… боялся — промахнувшись, он многое потеряет, он по-настоящему любит Ингу, ее голос, ее походку, ее запах, ее тело. И здесь, за городом, он прятался, не думая, что Инга его найдет, да, впрочем, вообще без всякой надежды на то, что Инга помнит о нем: расстались они далеко не дружески. И теперь, когда он почувствовал, что Инга тянется к нему, вдруг одним неуклюжим вопросом все порушить? Да к черту! Зачем ставить ее в неловкое положение, ради чего? Что изменится?! Надо все забыть… А, собственно, что забыть? Что?! В конце концов, у каждого свой бизнес. Она только агент, да, агент. Она не принуждает своих клиентов заниматься этим трудом, она лишь посредник. Он не должен касаться этой стороны ее жизни. Никогда! Все равно долго таиться Инга не сможет, но пусть откровение исходит от нее самой. Нет ничего коварней чрезмерного любопытства, оно мстит жестоко и не вызывает сочувствия…
Голос Инги звучал издалека, словно за стенами деревянного дома, в заснеженном лесу:
— Ты хочешь мне что-то сказать?
— Только то, что я тебя люблю. Что мы будем жить у меня, в моей комнатенке. Потому как у тебя тесно и есть тараканы. — Рафинад сделал вид, что не заметил удивленно поднятых бровей Инги. — Я буду зарабатывать деньги, как можно больше. Мы будем тратить их на самые разные удовольствия — будем пить хорошие вина, есть вкусную еду, ходить в театры, в музеи, я вечность не был ни в каком музее. Ты родишь сына или дочь. Мама подарит тебе ожерелье, у нее есть ожерелье, предназначенное для матери моего первенца. А папа — мой красавец папа — будет следить за зубами нашего ребенка. Потом ты родишь еще одного славного бутуза с ямочкой на щеке, как у тебя…
Рафинад умолк и прислушался. В прихожей раздался топот и шум.
— Феликс! — крикнул Рафинад в глухую дверь. — На минуту, Феликс.
Дверь растворилась, и показалось насупленное лицо Чернова.
— Феликс, — проговорил Рафинад. — Посиди с нами. Мы празднуем рождение второго ребенка.
— У вас уже был первый? — усмехнулся Феликс.
— Первый?! Ты что, спятил? Первый уже ходит в школу, — ответил Рафинад.
— Что ж, поздравляю, — Феликс бросил ключи на тахту. — Не забудьте залить печку водой, — и резко хлопнул дверью.
— Эй! — крикнул в дверь Рафинад. — Ты забыл сказать, что мы идиоты!
— Мы и так это знаем, — произнесла Инга. — По крайней мере я.
Рафинад не слышал слов Инги — он соскочил с тахты, опустился на четвереньки, пытаясь разглядеть, куда подевался второй ботинок. Один оказался под руками, а второй куда-то подевался…
— Уговорю Феликса вернуться, — бормотал он. — Глупость какая-то, куда его понесло на ночь глядя, еще в психованном состоянии.
— С ним ничего не случится. — Инга приблизилась к окну. — С ним еще долго ничего не случится. — Яркий свет автомобильных фар скользнул по ее лицу, протанцевал по стене.
Два красных габаритных фонарика, удаляясь, сближались друг с другом, пока не юркнули за поворот. Еще некоторое время деревья рубили бледнеющий луч света, потом и он исчез…
Феликс, не сводя глаз с белой накипи дороги, выбил из пачки сигарету, прикурил и глубоко втянул дымок с пряным привкусом ментола…
Злость проходила, злость вытекала из него, как вода из опрокинутого кувшина, казалось, он даже чувствовал это. Место злости заполнял голод. Какого черта он не остался «отпраздновать рождение второго ребенка»! Это ж надо, гнать машину в зимнюю ночь, клюнуть на какую-то бредовину, судьбу, прочитанную на кефире…
Феликс лукавил. С самого начала он сомневался, что с Рафинадом может что-то случиться, но искушение остаться с Ингой наедине толкало к лицедейству. Хотя, признаться, временами и овладевало волнение, ему казалось, что от Инги исходили упругие волны власти, что она и впрямь провидит судьбу. Теперь же, кроме досады за потерянное время и жалкое свое поведение на даче, ничего не оставалось.
Феликс включил радио. Энергичный баритон извещал население, что Председатель Верховного Совета России Борис Ельцин не считает возможным предоставить Президенту Союза Советских Республик Михаилу Горбачеву запрошенных им чрезвычайных полномочий. А в случае предоставления Верховным Советом СССР Горбачеву подобных полномочий Российский Верховный Совет будет вынужден принять необходимые меры по защите суверенитета и конституционного строя России…
«Особые полномочия»?! Какие, к хрену, особые полномочия?! Будто у Президента недостаточно власти, чтобы вершить радикальные дела, конечно, если знаешь, какие дела надо вершить. А если не знаешь, если в мандраже, но всласть охота пребывать во власти, то придумываешь всякую хреновину, пускаешь пыль в глаза, требуешь полномочий, которых заведомо знаешь, что не дадут, к твоей радости и к глупости тех, кто их тебе не дает. Такая вот игра получается! Или те, кто «не дает», просто тебе подыгрывают, зная, что все эти требования особых полномочий — мыльные пузыри…
Феликс в раздражении выключил радио. Доведут эти люди страну до крови, доведут. И пожары, что полыхают уже на окраинах страны, их ничему не учат. По какому праву эти люди должны решать его судьбу? Умники? Тогда какого черта страна живет так, как она живет. Выходит, они обычные люди, такие, как и большинство в стране, просто всплывшие на поверхность. Быть на поверхности им очень нравится, вот и стараются, ловчат, гонят воду, чтобы продержаться на плаву. А что характерно для такого состояния? Нерешительность и безволие… Непонятно и глупо: определив развитие частного предпринимательства как главное направление экономической политики, они, в сущности, делали все, чтобы это предпринимательство прихлопнуть. Пускали санки по дороге, посыпая снег песком. Особенно Феликса раздражал Горбачев. Феликс не мог слышать пустую болтовню Президента. «Хотя бы уж начали сажать, — как говорил Толик Збарский. — Была бы какая-нибудь определенность. Пиво дают, а отлить не велят, морды!» А ведь как начинали, с каким энтузиазмом народ внимал речам, с каким рвением рушил постылую блеклую полуголодную жизнь — за чертой нескольких крупных городов люди годами не видели самых необходимых продуктов. Рушили и наблюдали, как все четче прорисовываются контуры будущего в виде увесистой фига…