Квартира матери окнами выходила на улицу Савушкина. И на третьем этаже горел свет: кто-то дома — или мать, или ее муж — Дмитрий Лебедев, Митюша — скрипач филармонического оркестра, белобрысый, нескладный, с невыразительными, спящими глазами и влажными губами. После родного отца Феликса — стройного, высокого, с седыми висками, придающими особую элегантность, — Митюша никак не смотрелся. Отец влюбился в свою студентку и укатил с ней куда-то в Туву преподавать все ту же математику. Уход мужа не очень удручал Ксению Михайловну — им обоим совместная жизнь давно стала в тягость. Ксения Михайловна ушла бы первой, но культура, традиция рода не позволяли ей перешагнуть черту. Ее связь с Милошей тянется лет пять, что тоже вызывало злословие знакомых: «Все, угомонилась княгиня, поняла, что всех ошибок не переделать».
Митюша был скрипач слабый. А с годами играл, видимо, хуже, перемещаясь куда-то в глубь оркестра. Он хоть и был «с искрой в душе», но ленив, дома почти не репетировал. И Феликс подозревал, что он ненавидит скрипку. Единственным его увлечением — и серьезным подспорьем в заработках — служили карты. Вот где проявлялся талант. В картах ему определенно везло. Может быть, и сегодня свалил куда-нибудь играть, было бы очень кстати, Феликс не расположен был к трепу, на который его постоянно провоцировал словоохотливый Митюша.
Но Феликс ошибся.
— Кого мы увидим? Кого мы увидим?! — послышался голос Митюши, и, открыв дверь, он закончил: — Мы увидим Феликса, нашего господина Рябушинского! Добро пожаловать, господин капиталист, в наш социалистический шалаш!
На Митюше висел серый размочаленный халат, привезенный с гастролей оркестра по странам Латинской Америки много лет назад.
Феликс разделся, передал Митюше куртку, нагнулся, расправился с сапогами и продел ноги в домашние тапки. Ксения Михайловна вышла из комнаты и, прильнув к Феликсу, потерлась щекой о его щеку, с детства Феликс привык к такой ласке.
— А небритый-то какой, ужас, точно ежик. Есть будешь?
— Еще как! — Феликс обнял мать за плечи.
Он любил эту квартиру на Савушкина больше, чем свою, на Мойке. И мог определенно сказать почему: его тут всегда ждали. В сталинском доме, просторная, двухкомнатная, с высокими потолками и окнами на шумную трамвайную магистраль, квартира вносила умиротворение в душу Феликса. Мать и Митюша были людьми безалаберными, одержимыми страстями: Митюша картами, а мать, врач-кардиолог, своими пациентами. С Митюшей все понятно, а вот мать оставалась для Феликса загадкой — мать постоянно жила проблемами своих больных. На подобное подвижничество ее толкала азартная натура. Именно азарт натуры удерживал ее и Митюшу столько лет подле друг друга. Любопытна и проста история их знакомства. Митюша страдал какой-то редчайшей болезнью, и мать его выходила, казалось, все просто. Но азарт, с которым Ксения Михайловна вникала в сущность болезни, во все, что формировало недуг, азарт этот поразил Митюшино воображение. Он боготворил Ксению Михайловну, робел, замыкался, что, по мнению матери, усиливало болезнь. Митюше надо было создать другую обстановку. И мать предложила ему… жениться на ней. Конечно, если бы Митюша был ей безразличен, вряд ли она вступила на путь российских подвижников-миссионеров, которые ради науки ни в грош не ставили личные интересы. Мать полагала, что спасает талантливого музыканта, а оказалось, что Митюша скрипач весьма средний. Но ловушка захлопнулась. Мать об этом не жалела; что же касается Митюши, то со здоровьем к нему вернулся апломб, он возомнил себя человеком незаурядным, а перемещение к краю оркестра, считал он, не что иное, как результат интриг. Талант, дескать, во всем талант, пусть в исполнении вариаций на темы Паганини, пусть в покере, пусть в бридже. Есть круг людей, где на него смотрят с уважением…
— Вчера в переходе метро на Невском играли Гайдна на флейте, — сказал Митюша, шествуя следом за Феликсом и Ксенией Михайловной. — Народу никого, начало первого ночи. И этот музыкант. Чистый сюр.
— Вы ему подали? — спросил Феликс.
— Не в этом дело. Пастораль в метро, чистый сюр.
— Подал он, подал, — вмешалась Ксения Михайловна, — у Митюши мягкое сердце.
— Так подали или нет? — настаивал Феликс.
— Честно говоря, нет, не было мелочи, — застенчиво признался Митюша. — А вспомнил потому, что… сам не знаю. Мелодия запала в память, весь день мучает. Отличный концерт, почему мы его не играем? Паренек лет восемнадцати, наверно, студент… — Митюша не знал, как закончить свою неуклюжую попытку начать задушевный разговор с пасынком.
— Сейчас столько появилось несчастных людей, — Ксения Михайловна направила Феликса в ванную комнату помыть руки.
— Не более, чем раньше, — заметил Митюша. — Просто дали свободу, вот и повылезали. В России, в местах, где чуть теплее, чем на улице, всегда появляются несчастные люди…
Феликс, разминая пальцы после холодной воды, сел на свое место. В этой квартире у него было свое место, у окна, между холодильником и пеналом с посудой. Митюша пристроился напротив. В окружении лубочных деревянных поделок он со своими сонными глазами на бледном лице смотрелся великомучеником. Ксения Михайловна сняла с кастрюли крышку. Запах мяса и чеснока будоражил аппетит.
— У нас рождается новый класс нищих людей и бродяг, — продолжал нудеть Митюша, — нищенство становится незазорным, даже каким-то гусарским эпатажем.
— Ладно вам, Дмитрий Ильич, — отмахнулась мать. — Ну не подали тому флейтисту и не подали, что вы оправдываетесь?
— Нисколько не оправдываюсь, просто размышляю, — забеспокоился Митюша. — В чем мне оправдываться? Пусть лучше Феликс объяснит: почему наши новые Рябушинские не решают проблему нищих.
— Дался вам этот Рябушинский, — Феликс кольнул вилкой тушку сардельки, освобождая чесночный пар. — Ну, мать, где ты покупаешь такие? У меня дома сардельки пахнут туалетной бумагой.
— Надеюсь, до употребления, — Митюша хохотнул.
— Дмитрий Ильич, — поморщилась Ксения Михайловна. — Ты, право, какой-то сегодня неуклюжий.
— Почему?! — воскликнул Митюша. — Меня интересует, почему новые Рябушинские не решают проблему нищих. Они рубят сук, на котором сидят.
— Вы, Дмитрий Ильич, утопист, — ответил Феликс. — Вопрос встречный: почему вы не подали тому флейтисту? Мелочи не было? Или вас больше волнует судьба всего оркестра, а не одного отдельно взятого флейтиста?
— Я часто думаю над этим феноменом — российским новым коммерсантом, — Митюша ел вкусно: свирепо всаживал вилку, макал сардельку в горчицу, подносил к губам, держал паузу, словно решая в последний раз, есть ему или нет, и, отправив в рот, елозил влажными губами. — Я вот что думаю… Гермес, бог торговли, по пьяной лавочке принял уличную девку за богиню любви Афродиту и сотворил дите. Так появился современный российский бизнес. А какого меценатства ждать от бизнеса простолюдинов? Если нет культуры, есть чванство и спесь…
«И мать выносит поцелуй этих мокрых губ? — Феликс глядел на отчима со скрытой усмешкой. — Загадочная женская душа». Память выудила образ Рафинада, уныло сидящего на тахте в мятых рейтузах. Казалось, Митюшу с Рафинадом крепила незримая скоба, хоть и были они совершенно разными, более того — противоположными…
— Свежая горчица, — проговорила Ксения Михайловна, в ее нежно-кофейных глазах мелькнуло беспокойство, она настораживалась, когда муж и Феликс выходили «лоб в лоб». Столько прошло лет, а все тревожилась.
— Я не пользуюсь горчицей, когда вкусно, — ответил Феликс. — Ты ведь знаешь.
— Начинаю забывать твои привычки, — проговорила Ксения Михайловна. — Редко видимся.
— Человек делом занят, — прошамкал Митюша набитым ртом.
— С одной стороны, — перебил Феликс. — С другой — завидно наблюдать чужую счастливую семейную жизнь.
Митюша проглотил сардельку и уставился на Феликса с уморительной детской миной.
— Ксюша, поделись с сыном рецептом счастливой семейной жизни.
— Для этого надо нанять тебя, Митенька, консультантом.
Митюша засмеялся, а потом вдруг обиделся. Умолк, хмуро глядя в тарелку. Ксения Михайловна продолжала хлопотать, не замечая перемены настроения супруга, у нее выработался свой метод. А возможно, ее начинал занимать вопрос: не слишком ли затянулся эксперимент по лечению сердечно-сосудистой системы скрипача филармонического оркестра Дмитрия Лебедева? Может быть, прекратить клиническое наблюдение в домашних условиях и перейти к амбулаторной методике? Подобная перспектива не очень устраивала Митюшу. Он примирительно, искоса поглядывал на свою суровую супругу — право, он вовсе не обиделся, да, собственно, и не на что… Кисель Митюша хлебал с полным благодушием, похваливая кулинарные способности Ксении Михайловны.
— Ты, Ксюша, расскажи Феликсу о вчерашнем, расскажи, — лопотал Митюша в знак окончательной своей капитуляции.
Ксения Михайловна приводила стол в порядок.
— Вчера… я вот рассказывала Дмитрию… мы работали «по скорой». Так в хирургию привезли троих с пулевыми ранениями. Коммерсанты. Что-то не поделили.
— Вот! — торжественно заключил Митюша. — Где большие деньги, там и криминал.
— Ну а вы? Играете в карты на поцелуи? — бросил Феликс.
— Сравнил наши деньги. К тому же у нас дело тихое, под крышей, почти при свечах.
— Какая разница, когда свечи — во время или после, — из окаянства противоречил Феликс.
— Разница значительная, для меня, — встревожилась Ксения Михайловна. — Если касается моего сына.
— Все, все, все! — игриво всплеснул руками Митюша. — Доем и уйду… Феликс, ты на автомобиле? Довезешь до Невского, нам по пути.
— Вот еще, — встрепенулась Ксения Михайловна. — В кои веки раз сын приехал в гости…
— Хорошо, хорошо. Сам доберусь, — мгновенно согласился Митюша, поднимаясь из-за стола.
Он возился в комнате, что-то собирая, бухтел, жаловался, кряхтел, казалось, даже поскуливал по-песьи…
Мать сомкнула губы и смотрела поверх головы Феликса в окно, где перекатывались огни рекламы гастронома — синие, красные, желтые. Маленькие морщинки веером сходились в уголках ее глаз, а темные волосы прикрывали уши, выпуская изящные сережки с рубиновыми камешками. Ноздри резко обозначились — признак волнения и беспокойства.