Наконец Митюша вывалился из квартиры, осторожно прикрыв дверь, — он всегда уходил на картежные ристалища осторожно, будто на тайный сход масонской ложи…
Феликс налил еще полстакана гранатового киселя и принялся цедить, пропуская сквозь стиснутые зубы кисло-сладкое прохладное желе.
— А если он проиграет? — Феликс отнял стакан от губ. — Спустит все до нитки?
— Дмитрий заболеет, если оставит карты. И ничем ему не помочь, это наркотик. — Ксения Михайловна отвела взгляд от окна. — Если он все-все проиграет, мы переберемся к тебе.
— Ого! Я и сам не знаю, куда перебраться, — вырвалось у Феликса.
— А что так? — быстро спросила Ксения Михайловна. — Что-то стряслось?
— Стряслось шесть лет назад, а сейчас катятся волны, — усмехнулся Феликс.
— Я тебя предупреждала. Ты же меня считал ревнивой матерью.
Феликс отодвинул стакан, встал из-за стола, вытер руки кухонным полотенцем и ушел в комнату.
Синеватый блеклый свет улицы полосами лизал стены, помечая несколько портретов. Мать заказала портреты по картинкам, что раздобыл Феликс в архиве. Портреты Феликсовых пращуров, князей Шаховских, старинного рода, берущего начало от ярославского князя Константина Шаха из древнего колена Рюриковичей… В центре портретной гирлянды мать поместила родовой герб: щит, вобравший пушку с золотым лафетом, на котором сидит райская птичка, и ангела в серебряных одеждах. Особенно Феликсу нравился черный медведь с секирой на плече. Щит покрывала мантия с князьей шапкой на. венце. Род Шаховских славился особым чадолюбием и дал Руси несметное количество княжеских семейств, они-то и составляли восемь наиболее именитых ветвей. К своему огорчению, Феликсу так и не удалось определить, к какой ветви принадлежала его матушка, Ксения Михайловна. Найденные им портреты князей Якова Петровича, Валентина Михайловича, Александра Алексеевича и княгини Зинаиды Алексеевны — с равным успехом могли бы оспаривать право быть предками Ксении Михайловны. Внешне мать более всего походила на Всеволода Николаевича — последнего министра торговли царского правительства, гофмейстера высочайшего двора. Но фотография — ненадежный ориентир. Впоследствии, когда утихло поветрие восстановления родословных, Феликс махнул рукой, решив, что ему вполне достаточно своих, личных успехов, нечего примазываться к громким пращурам. Конечно, приятно сознавать, что в тебе бродит частица знатной крови, но жизнь в стране, где зависть и ненависть к любой чужой непохожести и успеху может обернуться самым печальным образом, отрезвляла Феликса. Память о прошлом подобна щели, сквозь которую можно подглядеть будущее…
А портреты и впрямь были хороши. Особенно впечатлял Яков Петрович — сенатор, обер-прокурор Святейшего. Синода — в парике и при орденах…
— Ты где? — Ксения Михайловна вошла в комнату и включила свет.
Комната точно ужалась в объеме, сблизив между собой тяжелую мебель «под старину». Феликс сам выискал в «комке» три стула с высокими неудобными спинками, отремонтировал их и подарил матери на день рождения… Он сел на стул, что стоял под портретами, и проговорил шутливо:
— Да, мама, не нашла ты мне княжну. Повязала с мещанкой.
— Скажи спасибо своим друзьям, — сорвалась Ксения Михайловна. — Что произошло? Игорек опять что-нибудь сотворил с Лизиной бабкой?
— Нет, ничего. Проезжал мимо, вот и заглянул к тебе, на сардельки.
— Не хитри. Вижу, ты чем-то удручен.
— Хочу уйти от Лизы, — резко проговорил Феликс.
Положа руку на сердце, он мог признаться, что мгновение назад и не собирался выразить происходящее с ним в столь конкретной форме. Он и не думал о Лизе. Язык как-то сам вытолкнул слова, суть которых неосознанно будоражила сознание в последнее время. Воистину — вначале произнес, а потом подумал. И, подумав, понял, что произнес именно то, чем был болен. Будто прорвался нарыв. И еще он подумал, что поступок его не совпадает с предсказанной ему Ингой гладкой и ровной семейной жизнью…
— Не пори горячку, Феликс, — проговорила Ксения Михайловна. — Что случилось?
— Ничего не случилось, мама. Все как всегда, а я задыхаюсь. Я не хочу возвращаться домой.
— Извини меня… Так не поступают порядочные люди. У вас сын. Может быть, я не имею права, но развод должен быть естествен, как и брак. Когда нельзя обойтись без него. Когда вы оба приходите к выводу, что лучше жить порознь. Тогда сохраняются человеческие отношения, тогда люди не превращаются в зверей. Я прошла это испытание, имею опыт… Мне кажется, я никогда так не уважала твоего отца, как после нашего расставания. Думаю, что и он хранит меня в сердце, даже уверена в этом. Счастливые браки редки, Феликс, а счастливые разводы еще более редки. Люди превращаются в жалких, злых и глупых, выплескивают все, что в них сидит. Условием брака, Феликс, должна быть любовь, условием развода — уважение…
— А если женятся без любви? — усмехнулся Феликс. — Тогда и развод не хранит уважение…
— Не знаю, не знаю, — пробормотала Ксения Михайловна. — У вас общий сын. И ты должен сделать все, чтобы он помнил отца, а это во многом зависит от матери.
— Может, не затевать мне всю эту бузу, жить как раньше? — язвительно произнес Феликс. — Согласно приговору на кефире… извини, я это так, про себя. — Он смотрел на мать и удивлялся, как в таком «почтенном возрасте» удалось сохранить изящество и стройность. Ведь матери было целых пятьдесят три года! И как девочка…
— Знаешь, ма, я думаю: ты рядом с Лизой… как ровесницы.
— Спасибо. Через два года выходить на пенсию.
— На пенсию?! — обескураженно переспросил Феликс.
— Да, родной. Взрослая у тебя мама, не замечаешь, привык… Я все хочу спросить: как поживает твой приятель, Рафаил, давно ничего не слышала о нем.
Феликс нахмурился, ему не хотелось сейчас вспоминать Рафинада, все осталось на даче, в лесу.
— Тебе не хочется говорить о Лизе? — произнес он.
— С Лизой все ясно, — помедлив, ответила Ксения Михайловна, — с первого дня нашего знакомства все ясно.
— А что, Рафаил… Живет, работает, — нехотя проговорил Феликс. — Что-то в последнее время у нас пошло наперекосяк.
— Из-за женщины?
— Вот еще, — Феликс пожал плечами. — С чего ты взяла?
— Интуиция.
— Отчасти, — смущенно кивнул Феликс и торопливо добавил: — Только ты не думай… Тут целый короб причин. Не знаю, кто из нас прав, но что-то разладилось.
Глава втораяЛИЧНЫЙ СЕКРЕТАРЬ ВАСЯ ЦЕЛЛУЛОИДОВ
Часы под сводом вокзала вызывали у Петра Игнатовича Балашова смятение. Не сразу и угадаешь, в какую цифру упирается световая дуга, заменяющая стрелку, придумали же системку. А свои часы остановились — сдохла батарейка. Вот и приходилось спрашивать время у хмурых, озабоченных людей, что волокли дорожную поклажу.
Балашов поджидал своего шефа — Чингиза Джасоева. Тот летел из Тюмени с пересадкой в Москве и приказал провернуть на бирже небольшое дельце: по возможности заполучить контракты на поставку пиломатериалов, паркета, пробки, а также крупных партий хозяйственных спичек. За два дня торгов Балашов выполнил задание и теперь, возвращаясь в Ленинград, должен был передать условия контрактов своему молодому начальнику.
Балашов был доволен службой. Чего еще желать в его возрасте? Не надо ломать голову над проблемами аренды, налогов, бухгалтерии, решением конфликтов между горластыми маклерами, да и отношения с бандитами не способствовали нормальному кровяному давлению. Что же касается денег, то сейчас, с учетом комиссионных, Балашов зарабатывал раза в три больше, чем выкраивал, сидя в кресле председателя кооператива «Маклер».
Чингиза он приметил, едва тот вступил под арку зала ожидания. Стремительный, еще более похудевший и повзрослевший, в модном расклешенном пальто с широкими плечами, Чингиз шел прямо на Балашова, улыбаясь и что-то договаривая через плечо своему спутнику. А спутник был не кто иной, как Вася Целлулоидов, ходок из Тюмени.
— Петр Игнатович?! — воскликнул Чингиз. — Смотри, Вася, Петр Игнатович, как на посту.
— Во, бля, дисциплина, — одобрил Вася Целлулоидов, мужик в бараньем тулупе и в шляпе. В одной руке он держал кейс начальника, в другой — свой фибровый чемоданчик с металлическими углами.
— Знакомьтесь, Петр Игнатович. Мой новый личный секретарь, господин Целлулоидов, человек-танк!
Целлулоидов улыбался, щеря металлические зубные коронки и виновато поводя руками, занятыми поклажей, — мол, извините, не могу поздороваться. Балашов ответил кивком и похлопал Чингиза по плечу.
— Начальник! Заматерел, заматерел на свежаке… Докладывать здесь или в Ленинграде?
— Здесь, здесь, Петр Игнатович, — посерьезнел Чингиз. — Я задержусь в Москве на день-другой, если что упущено — поправлю. Где контракты?
— Что, прямо здесь? — переспросил Балашов.
— А что? Впрочем, можно зайти в вагон, времени еще навалом, — решил Чингиз. — А ты, Вася, подожди меня здесь, провожу Петра Игнатовича, вернусь.
Целлулоидов с готовностью кивнул.
Чингиз и Балашов направились к перрону.
— Думал — не успеешь, продам билет. — Балашов пытался справиться с дыханием, поспевая за Чингизом. Он улавливал в тоне своего голоса подобострастность, сердился на себя за это, но ничего не мог поделать.
— Все рассчитано до минуты, Петр Игнатович, — поддержал Чингиз. — Что нового в «Кроне»?
В этот вечерний час вокзал, казалось, примеряется к ночлегу — люди слонялись по гигантскому вместилищу, точно сонные мухи, то и дело прилипая от нечего делать к витринным стеклам закрытых ларьков. Без особого азарта тащили свои чемоданы и тюки. Наступило время отправления поездов-аристократов, билеты на которые достают по знакомству или через гостиничные службы «Интуриста». Так что основная «беспорточная» толпа притихла в ожидании своего часа — отправки «веселых» обшарпанных составов, что начнется глухой ночью и растянется на весь день, будоража людской муравейник…
— Что нового? Отдел организовали новый. Безопасности и шпионажа! — засмеялся Балашов. — Теперь все под колпаком. Шеф отдела, говорят, из бывших разведчиков. По фамилии Гордый.