— A-а… это Чингиз, — лицо девушки лучилось приветливостью. — Заходите, заходите… Мы вас ждем.
«Неужели это Наргиз, дочь дяди Курбана? — подумал Чингиз. — Моя двоюродная сестра. А это кто, ее муж?»
«Каракулевый» с непроницаемым лицом обошел Чингиза и запер дверь. В просторной прихожей, в углу, на низком табурете, сидел еще какой-то парень, по виду русский. Перед ним, на столике, пластались нарды, а в полусогнутой ладони нетерпеливо подрагивали белые кубики.
Чингиз снял пальто, повесил на крючок и последовал в комнату за девушкой.
— Вы меня не помните, я — Наргиз, дочь вашего дяди. — Голос девушки, низковатый и сильный, не очень вязался с ее нежной внешностью. — И, значит, я ваша двоюродная сестра, — Наргиз провела рукой по пышной спинке просторного кресла, казалось, кресло подманивало особым расположением и уютом.
Чингиз опустился в кресло, словно в упругую теплую пену. Огляделся. Он увидел пышные формы второго кресла, дивана и столика на резных узорных ножках. Сервант с множеством безделушек. В углу стоял небольшой рояль с ворохом нот…
Наргиз упала в кресло, закинула ногу на ногу и, запахнув на коленях халат, положила руки на подлокотники.
— А я вас помню. Много лет назад вы приходили к нам, еще в Ковенский переулок, — произнесла Наргиз. — И я долго потом допытывалась у родителей: где Чингиз, почему он перестал к нам ходить? Я была в вас немножечко влюблена.
— Ну? — засмеялся Чингиз. — Я и не знал, что у меня такая красивая сестра.
— А еще и талантливая, — подхватила Наргиз. — В Варшаве, на конкурсе имени Шопена, мне присвоили звание лауреата. Я учусь в консерватории, на третьем курсе. И подаю большие надежды, между прочим, — в карих глазах Наргиз мерцали огоньки веселья и любопытства, она была явно рада приходу Чингиза. — Я думала надеть какой-нибудь особый наряд, как-никак придет молодой человек, хоть и родственник, а потом решила остаться в домашнем, пусть родственник чувствует, что пришел к родным людям… А теперь расскажите о себе. Я знаю, вы занимаетесь бизнесом, это очень похвально, правда, я в этом ни фига не понимаю…
Наргиз озадачила Чингиза. Он все представлял по-другому — и этот дом, и обстановку…
— А кто эти люди? — Чингиз повел головой в сторону прихожей.
Наргиз закатила глаза к потолку и вздохнула:
— Папе кажется, что я кому-то нужна. И не только я, а все: я, мама, он сам. Такое, говорит, время, у меня серьезные дела, надо остерегаться. А чем он занимается, я понятия не имею. Целыми днями папа пропадает в своей компании.
— У папы своя компания? — перебил Чингиз.
— Да. Где-то на Лиговке. Акционерное общество «Градус». Что они там измеряют в этих градусах, я не знаю. Что-то покупают, что-то продают, куда-то уезжают-приезжают, иногда папы не бывает дома месяцами… А эти, — Наргиз покосилась в сторону прихожей, — эти как бы охрана… помощники.
— И пузатый?
— Пузатый, — засмеялась Наргиз. — Рашид? Он чемпион по карате был, пояс какой-то имеет.
— Я видел уже этот пояс, штаны держит еле-еле, — улыбнулся Чингиз.
— Нет-нет, что вы, — засмеялась Наргиз. — Особый пояс, знак большого мастерства. А Петя, тот, второй, так он вообще сквозь стену может пройти…
— И не заметить, — подхватил Чингиз. — А где дядя Курбан, где ваша мама?.. Марина, кажется?
— Мама куда-то ушла, а папа сейчас освободится, он просил меня вас занять. Хотите, я что-нибудь сыграю? — Наргиз поднялась из кресла и пошла к роялю.
Длинный халат, стянутый в талии, прятал ноги, проявляя резкий овал бедер. Волосы, с повязанным на затылке шнуром, падали на высокую спину, оттягивая назад маленькую голову. От всей ее ладной фигурки шли токи наивной и доверчивой нежности, что источает существо, которому незнакомы горести жизни.
Руки летали над клавиатурой, гоняя сильные и дерзкие звуки. Местами звуки стихали до шепота. И этот переход заманивал, заставляя Чингиза слушать музыку с любопытством и волнением. Почему он столько лет чувствовал себя в Ленинграде одиноким, какая кошка пробежала между ним и дядей, помешала ему быть своим в этом теплом, уютном доме?
…Чингиз и не заметил, как появился дядя Курбан.
А тот стоял уже несколько минут, не решаясь прервать игру дочери. Наргиз обернулась, убрала руки с клавиатуры.
— Теперь ты нам сделаешь чай. Настоящий, — мягко проговорил дядя Курбан и, склонившись над креслом, дружески обнял Чингиза за плечи. — Сиди, сиди… Что скажешь, дорогой племянник? — Он проводил взглядом Наргиз и добавил вслед: — Мы перейдем ко мне в кабинет, там и будем пить чай.
Дядя Курбан в светлом спортивном костюме «Пума» сейчас выглядел не намного старше племянника.
— В нашем роду старики умирали молодыми, — ответил он на восхищение Чингиза. — Я родился, когда твоему деду было около семидесяти лет, а бабушке почти сорок, пусть земля им будет пухом. Вообще ты мало знаешь о судьбах близких по материнской линии, жили в Дербенте, как на острове… Что ты знаешь о своем дяде Курбане? Ничего, кроме общих слов. Ты даже Наргизку увидел, можно сказать, впервые…
— Но… и вы обо мне знаете не много, — защитился Чингиз.
— Гораздо больше, чем ты думаешь, — усмехнулся дядя Курбан. — Я даже знаю имена и фамилии твоих компаньонов.
Чингиз удивленно вскинул брови.
— И знаю, что вы затеяли баловство, решили организовать у себя группу… защиты интересов. Ходят по двору сытые, здоровые индюки, чистят перья, думают, что их боятся. Боятся, не спорю, — пенсионеры, пацаны и алкоголики. Впустую тратите деньги. Случись завтра хороший «наезд», и ваши индюки разбегутся в стороны, теряя перья…
Чингиз слушал и удивлялся, как дядя хорошо разговаривает по-русски, без малейшего акцента, с каким-то удовольствием выговаривая слова.
Спрашивать дядю об источнике его информации о «Кроне» наивно, только ставить себя в глупое положение. Чингиз улавливал одно — и это четко прозвучало в тоне дяди Курбана — «спокойная» жизнь «Кроны» объяснялась тем, что один из лидеров теневых сил города — Курбан Курбан-оглы Мансуров, по кличке Казбек, являлся дядей Чингиза.
— Не все тебе можно знать, дорогой, — дядя широким жестом пригласил племянника на свою половину, в кабинет. — Не потому, что я не могу все рассказать, хотя и это есть. А потому, что так тебе будет спокойней…
Большой, исполненный маслом портрет в кабинете дяди Курбана пояснял, кто в доме дяди настоящий хозяин, — с портрета улыбалась Наргиз, в белом платье, в саду.
— Художник эмигрировал в Америку, — дядя проследил взгляд Чингиза. — Перед отъездом приходил, хотел откупить обратно. Сказал, портрет будет иметь мировую известность…
Портрет действительно был замечательный. Казалось, от него исходит не только дыхание Наргиз, но и слышится смех, тихий, добрый.
— Художник сказал: так кошку никто не нарисует, — продолжал дядя Курбан. — Видишь кошку? У ног. Ее сразу и не заметишь, так задумано.
Чингиз разглядел в траве кошку. С торчащими ушами, с мордочкой, похожей на хозяйку, только лукавой и бесстыдной.
— Я не люблю эту кошку, я сказал художнику: «Можешь взять в Америку кошку, а Наргизка останется здесь». Нет, говорит, кошка и Наргиз — одно целое. По-моему, он влюбился в Наргиз, этот художник. — И неожиданно добавил по-азербайджански: — Ит бела-сы! — что означало «собачий сын».
Чингиз рассмеялся. Весело, свободно, пожалуй, он впервые так свободно смеялся после joro, как переместился с дядей в кабинет и просидел в нем часа два, не меньше.
Легкий поначалу разговор, казалось, все более и более утяжелялся. Чингиз чувствовал, что происходит нечто важное в его жизни, в отношениях с друзьями-компаньонами. И обратно ему не повернуть. Не потому, что не может отказать дяде в его притязаниях, а потому, что предложения дяди захватывали своей дерзостью.
В конце концов Феликс сам развязал Чингизу руки. Кто, как не Феликс, предложил Чингизу подыскать фирму, которая бы вошла в долю по строительству сибирского лесозавода. Вот Чингиз и нашел фирму «Градус». А если Феликсу это не нравится, пусть сам финансирует строительство лесозавода! К тому же Чингиз может обойтись и без Феликса, у Чингиза есть свой, личный участок, закрепленный Лесобилетом. Молодец Вася Целлулоидов, далеко смотрел. Пусть этот участок не очень большой, но в качестве якоря вполне сгодится… Чингиз размышлял: стоит ли сказать дяде о своих угодьях, набирающих полезные кубометры на далекой таежной земле? Нет, пока он промолчит. Последняя карта может быть козырной…
— Почему ты куришь «Беломор»? — спросил дядя Курбан, отодвигая чашку с остывшим чаем.
— Привык. В армии из курева у нас ничего, кроме «Беломора», не было, — Чингиз потянулся к пачке.
— Я, когда сидел в тюрьме, курил «Мальборо», — усмехнулся дядя.
— Вы… сидели в тюрьме? — искренне удивился Чингиз.
— Было дело. Недолго. За драку, — ответил дядя Курбан. — А вышел на свободу, бросил курить. И пить, почти не пью. Обещал жене напиться только на свадьбе Наргиз.
— А что, готовитесь к свадьбе? — у Чингиза замлело в груди.
— Нет. Пока не видно. Но все может быть, — простодушно ответил дядя Курбан. — Между прочим, я сел за драку с ее отцом. Из-за Марины, матери Наргиз. Ведь она не родная мне дочь, звали ее Надя. Когда я женился, ей было несколько месяцев. Пришлось переписать документы.
— А Наргиз знает?
— Конечно. И про отца своего знает, алкоголика и гумарбаса, — тут впервые дядя Курбан проговорил с сильным азербайджанским акцентом, дал слабину. — Ты язык матери своей не понимаешь?
— Понимаю. Немного. Гумарбас — это, кажется, педераст.
— Именно так, — улыбнулся дядя Курбан. — Представитель сексуального меньшинства. Много мне крови попортил ее родной отец. И Марине тоже… Умер, собака.
— А я и не знал, — обескураженно проговорил Чингиз. — И про Наргиз…
— Откуда ж тебе знать? Но теперь, когда мы станем не только родственниками, но и компаньонами…
Чингиз пожал плечами. Он уже говорил дяде — еще ничего нет определенного, надо поставить в известность руководство «Кроны», прояснить их отношение к передаче контроля над сибирским лесозаводом — ведь «Крона» уже вложила в это предприятие средства, финансировала проектирование и закладку двух домов в Тюмени.