Стукнула наружная дверь, и вскоре Целлулоидов вернулся в комнату.
— Тебя каринец этот на уши поставил, вполбумаги, не меньше, — с порога объявил он.
— А по-русски? — раздраженно переспросил Чингиз. — Здесь тебе не зона.
— Старик тебя нагрел рублей на пятьдесят, не меньше, — терпеливо перевел Целлулоидов.
— Почему меня? — Чингиз снял пиджак и принялся за брюки. — Ты ведь с ним расплачивался. Значит, тебя и нагрел.
Целлулоидов удивленно вскинул глаза. Подобного бывший уголовник Вася Целлулоидов от своего хозяина не ожидал. Конечно, деньги не большие, расстраиваться причин не было, но сам факт, какое-то детское вероломство…
— Красиво, — улыбнулся Целлулоидов. — Давно я собирался тебя пивком угостить. Теперь пива у нас хоть залейся, — ловко отбился Вася Целлулоидов и добавил: — Я могу тебе и за постой уплатить, и за науку.
— Успеешь, — отрезал Чингиз, пряча костюм в шкаф. — За все уплатишь… Был у Ашота?
Утром Чингиз направил Целлулоидова на Фаянсовую, там, на складе, ему обещали импортную сапожную фурнитуру. Надо было нанять такси и подбросить фурнитуру на Охту, в обувной цех Савунца.
— Ашот хочет купить дозатор для склейки подошвы, — Целлулоидов шел следом за Чингизом на кухню. — За три тысячи.
— Пусть покупает, его производство, — буркнул Чингиз.
Целлулоидов искоса взглянул на Чингиза, — пожалуй, впервые он видел хозяина под такой бузой. Но промолчал. Кича приучила — не возникай по ненужности с вопросами. Возник с вопросом, и глядишь, сам уже ступил в бузу.
— Вот. Селедочку приканал, атлантическую. Люблю с помидорами и огурчиками, — промолвил Целлулоидов. — Садись. Я супец сварганил, пальчики оближешь. И мясо с картошкой. Самая еда под пиво.
Чингиз отодвинул стул, сел. Очень уж аппетитно смотрелось блюдо с помидорами и огурцами. И селедочка жирно тускнела широкой спинкой… Чингиз сорвал с бутылки золотистую нашлепку и плеснул пиво в тяжелый литой стакан.
Целлулоидов жевал, слепо глядя в угол кухни. И запивал пивом. Пил Целлулоидов солидно, с пониманием, по-женски оттопырив мизинец. Не в пример хозяину. Чингиз пил короткими торопливыми глотками, возвращал стакан на стол, доливал золотистой, рассеченной пузырьками упругой струей и вновь принимался пить, отдуваясь и чего-то выжидая.
— Ну? Что молчишь? — проговорил наконец Чингиз.
— Спрашивай — отвечу, — мирно произнес Целлулоидов.
— Как же ты умудрился проболтаться о лесобилетах? — Чингиз крутанул стакан, завивая в пиве глубокую воронку. — Пьян был, что ли? — Чингиз сдерживал ярость.
Глаза Целлулоидова всплыли над краем стакана из-под вскинутых век, чуть задержались и медленно, не мигая, сместились к Чингизу.
— Неужели ты не понимал, какую кидаешь мне подлянку? — продолжал Чингиз. — Допускаю, ты человек новый, ты не полностью врубился в ситуацию на фирме. Не знал, что кругом стукачи, люди Гордого. Сболтнул где-нибудь в буфете, за чашкой кофе. Но… но… — ярость смешала слова, Чингиз умолк.
Целлулоидов поставил стакан на стол. Стер согнутым пальцем белесую пивную изморозь у рта.
— Тебе что, босс, пиво в голову ударило? — спросил он ровно.
— Да ладно! — небрежно отмахнулся Чингиз.
Никакие слова не могли так колупнуть нервную душу бывшего зека Васи Целлулоидова, как эта небрежная отмашка. Не было в его суровом, волчьем мире большего греха, чем измена…
— А как они могли об этом узнать, как? За тысячи километров отсюда. Как?! — вновь запалился Чингиз.
Обида подобна состоянию астматика, который пытается вогнать в себя хотя бы малость воздуха. Целлулоидов привык к обидам сызмальства, окостенело его сердце. Но сейчас родней Чингиза у него никого не было, оттаял он в этом доме, разнежился, вкусил другую жизнь, заманчивую и уважительную. И вдруг так хлобыстнуть…
— Не говорил я никому о лесобилетах, — вялыми губами выговорил Целлулоидов.
Чингиз молчал, всем своим видом показывая, что ни в грош не ставит оправдания Целлулоидова, что он презирает его и брезгует им. Целлулоидов поднялся. Прядь темных волос легла на бледный, в испарине лоб. Он приблизился к балконной двери, взялся за ручку задвижки, повернул. Задвижка ржаво заскрежетала.
Чингиз обернулся. Догадка пронзила его. Он метнулся к балконной двери.
— Ты что, офонарел?! — Чингиз сорвал с задвижки холодные пальцы Целлулоидова. — Пятый этаж… Ты что?! Пятый этаж! — Почему-то он видел сейчас только зубы Цейлулоидова — крупные, грубые, точно свинцовые бляшки.
— Не предавал я тебя, — каким-то прозрачным голосом выговаривал Целлулоидов, руки его подрагивали в жаркой ладони Чингиза.
— Конечно, конечно, — торопился Чингиз. — Глупости какие-то… Часть заказника ведь твоя, мы уговорились. Не враг же ты себе, — Чингиз понимал, что лепечет не то, что надо.
— Не веришь ты мне, не веришь, — с безучастной тоской произносил Целлулоидов. — Не веришь.
— Верю. Но как они об этом узнали, ума не приложу, — Чингиз повернул лицо к прихожей. — Звонят, что ли? — В его разгоряченное сознание проник настойчивый сигнал дверного звонка. — Кого там принесло? — обрадовался Чингиз неожиданному, но так кстати возникшему звонку. — Пойди, Вася, открой, остынь.
Целлулоидов вяло отошел от балконной двери и направился в прихожую.
То, что сейчас могло произойти, настолько владело Чингизом, что звонок в прихожей казался абстракцией, туманным сном. И возникшее в проеме лицо Целлулоидова, его тревожный шепот: «Милиция!» в какое-то мгновение казались Чингизу ирреальностью.
— Милиция? — равнодушно удивился Чингиз. — Так открой же! — и сам направился к прихожей…
Гостей было двое — один в милицейской форме, второй в обычном плаще. Оба среднего роста, серолицые, похожие между собой каким-то общим обликом. В глубине площадки, у клети лифта, стоял еще какой-то тип, видимо, третий.
— Кто из вас гражданин Джасоев? — спросил тот, в плаще.
— Я. — Чингиз подошел ближе.
— Мы из районного следственного отдела милиции. — Мужчина, в плаще вытащил удостоверение. — Оперуполномоченный Киселев.
Милиционер тоже показал удостоверение и невнятно пробурчал фамилию. Его лицо показалось Чингизу знакомым. Где-то он уже встречал это серое лицо с глубокими продольными морщинами на лбу.
— Пройдемте в комнату, гражданин Джасоев, — скомандовал опер Киселев. — И вы, гражданин… Кстати, кто вы такой?
— Мой сотрудник. Из Тюмени. Василий Целлулоидов. — Чингиз повернулся, пропуская бригаду в глубину квартиры.
— Попрошу ваши паспорта. — Опер выбрал место, сел и выложил на стол плоскую кожаную сумку-планшет.
Милиционер расположился напротив, закинул ногу на ногу.
Чингиз уловил на себе недоуменный взгляд Целлулоидова. И ответил ему тем же, отметив про себя бледность своего помощника и постояльца. Причин для волнения у Васи было предостаточно, Чингиза до сих пор лихорадило — кстати, он закрыл балконную дверь или нет? — подумал Чингиз, извлекая паспорт из внутреннего кармана висящего в шкафу пиджака.
Достал свой паспорт и Целлулоидов. Положил на стол.
— Так, та-а-ак, — пропел опер Киселев, перелистывая страницы. — Верно. Джасоев. Чингиз Григорьевич. Где прописка? Есть прописка… Канал Грибоедова, 32. Общежитие Финансово-экономического института. А мы вроде сидим в доме по улице Рубинштейна?
— Я здесь снимаю квартиру, — Чингиз не скрывал раздражения.
— Оформили наем? Ну да ладно, разберемся, — опер распахнул кожаные щеки планшета и упрятал паспорт.
— Не понял, — растерялся Чингиз.
— Сейчас объясню, — небрежно ответил опер Киселев, подбирая второй паспорт. — Гражданин Целлулоидов… Так, та-а-ак… Василий Васильевич… Тюмень. Все верно. Далекая земля. И веселая… Кстати, почему дата прописки свежая? И воинской отметки не вижу…
— Сидел я, — буркнул Целлулоидов. — Два года, как паспорт получил.
— Так я и понял. По какой статье?
— Букет был, — хрипло произнес Целлулоидов.
— Букет, это хорошо, — вставил милиционер. — Стало быть, запах крепкий.
— Не без этого, — согласно кивнул опер Киселев, но паспорт в планшет не упрятал, положил в блюдо, что пласталось в центре стола, откинул спину к стене, посмотрел на Чингиза, потом на Целлулоидова, приподнял блеклую правую бровь.
— Я уполномочен произвести у вас обыск, гражданин Джасоев… Вот постановление, ознакомьтесь, Дюка ребята найдут понятых, — опер вновь раскинул планшет, нашел сложенный вдвое лист бумаги и протянул Чингизу. — Если вы проявите благоразумие, дело ограничится простой выемкой, а не обыском. И суд это учтет, смягчит наказание.
Чингиз расправил лист, начал читать… Что такое?! Буквы уползали с бумаги, словно живые, разбегались, надо было произвести над собой усилие, сосредоточиться. Тревога, что овладела им при виде бригады, густела, проявляясь неподвластной дрожью пальцев, — чувство опасности душило его, мешая вчитываться в слова.
— Сколько там впаивают по двести восемнадцатой? — с умыслом проговорил мент, не меняя ленивой позы.
— До пяти лет строгача, — ответил опер.
— Ничего еще. Освободится, будет ему немногим за тридцать лет — вся жизнь впереди, — рассуждал мент, щелчком сбивая пылинку с согнутого колена.
— Не пойму что-то, — пробормотал Чингиз.
— Чего не поймешь? — Опер взял листок из слабых пальцев Чингиза, разгладил на столе и, пробегая глазами текст, принялся пересказывать: — Я! Следователь такой-то… Рассмотрел материал о незаконном хранении оружия… и тэдэ и тэпэ… постановил произвести обыск на квартире гражданина Джасоева… Чего там не понятно?
— И ежу понятно, — согласился милиционер. — Тянет резину.
Чингиз встретился взглядом с насмешливым взором милиционера. И тут, как огниво, высекшее искру, сознание пронзила ясность — вот откуда он знает этого мента — гостиница «Мир», ресторан при гостинице, где администратором работала Татьяна. Этот мент служил начальником охраны. Да, да! Все замкнулось… Татьяна навела сюда бригаду. К тому же она знала, что Чингиз проживает сейчас на улиц