ь. Тем более что уставной фонд «Кроны-банка» пока не очень внушительный…
Рафинад, как ни странно, ловил себя на равнодушии к самому предмету разговора, будто речь идет о чем-то чужом. В глубине души он не верил в реальность идеи. Не укладывалось это в голове. Торговое посредничество — да, столько лет в стране спекуляция являлась непременным звеном жизни. Промышленное производство — да, там тоже все ясно и понятно. Но — банк?! Рафинад и удивлялся Феликсу, и даже восхищался им за такое рисковое чудачество… Главное, что бесило Рафинада во всей этой суматохе вокруг банка, — томящая обида: почему Феликс тихарит?! Все равно уставной фонд нового банка не обойдется без вливаний «Кроны». Не выложит же Феликс из своего кармана такую сумму. Стало быть, вопрос будет обсуждаться в «сенате». Зачем же тихарить, ставить себя и отцов учредителей в неловкое положение…
На Литейном мосту проводили один из неожиданных ремонтов — на этот раз латали асфальт, и машины тыкали тупые морды чуть ли не в зады друг другу, объезжая спесивый каток с гордым седоком в стеклянной кабине.
Рафинад собрался. Опыт вождения у него был невеликий. В отличие от многих подобных водил Рафинад сознавал это и не выставлялся перед своим пассажиром.
— А за границей заведомо видишь, где производят ремонт: горят на высоте огромные световые знаки, предупреждают. И сигналы подают звуковые, — проговорил Негляда.
— Заграница нам не указ, — ответил Рафинад, внимательно глядя на соседей, что подпирали «жигуленка». — У советских собственная гордость. Опять же загадочная русская душа. Вон, сидит на своей стальной кобыле, и не знаешь, куда поведет ее — вперед или назад. А еще если и глаза косеют, так вообще.
— Это верно, — вздохнул Негляда. — Много у нас мудаков. Можно государство построить.
— Уже построили, — ответил Рафинад.
— А чего ты не уезжаешь?
— Господи! И вы туда же… Да потому, что я мудак. Я даже среди мудаков считаюсь мудаком. Почему? Потому что мудак!
Негляда мрачно молчал. И внимательно пялился в боковое стекло, чтобы предупредить, если вдруг возникнет угроза со стороны. Затор густел, как тяжелый туман. Справа решетка и вода Невы, слева автомобильное стадо — капкан! Ничего не оставалось, как ждать.
Рафинад выключил двигатель.
— Минутой раньше мы бы проскочили, — вздохнул Негляда. — Напрасно я не поехал в метро, — он погрозил кулаком в стекло водителю «волги», что полыхнул от нетерпения полным светом. — Вот негодяй! Хочется выйти из машины и дать в морду.
— Не думал, что попадем в такой затор, — проговорил Рафинад. — Может, поговорим о любви, Павел Зосимович? О ее превратностях и уловках.
— Молодец твой папа, ловко работает, — Негляда посмотрел на часы и вздохнул.
— Папаша не тема любви, папаша — тема долга. Он человек, измученный зубами, ему даже сны снятся стоматологические.
— Вот кому надо ехать за границу. С такой профессией.
— Там своих хватает зубодеров, — ответил Рафинад.
— Что верно, то верно, — вздохнул Негляда. — Везде полно людей. Был такой Абрам Яковлевич, кредитами ведал в Госбанке, на Фонтанке. Звоню как-то ему по делу, а он узлы вяжет, сваливать собрался. Говорит: пока демократы с партократами дерутся, надо драпать. Когда кто-нибудь из них на гору влезет, поздно будет, снова люки задраят; Вот и хочу поглядеть, что не только у нас здесь хреново. А то буду есть себя, что не вкусил кисельных берегов за горизонтом…
Рафинад включил стартер, кажется, впереди что-то сдвинулось.
— Спокойно, командир, прорвемся, — Рафинад газанул и юркнул в неожиданно возникшую дыру. — Все! Вроде прорвались без потерь.
— Молодец! — одобрил Негляда. — Я бы не смог, нервы, брат. Удачливым бизнесменом будешь, предрекаю.
— А я уже удачлив, — как-то серьезно засмеялся Рафинад. — Скажем, вас повстречал когда-то.
— Сердишься на меня? — вяло произнес Негляда. — Не сердись. Я предложил создать банк всей фирме, сам знаешь, при тебе было. А Чернов повел свою игру. И знаешь, он прав. Думаю, на этом этапе нужна твердая воля и единая рука. Меньше советчиков и претендентов на трон. Многие затеи проваливаются из-за толкотни у корыта. Он сообразил, что разумней иметь дело с одним опытным специалистом в банковском деле, со мной. А когда наладится — других подключит. Как ты сейчас на мосту — раз, и в дамках.
— Вот. Оказывается, и я мастак на решительные поступки. Что же вы тогда на Феликсе зациклились? Вроде бы вы были моей креатурой, а к Феликсу переметнулись.
Негляда растерялся. Понял, что колупнул больную ранку Дормана. Умолк. В собственные силки попал, бедолага.
— Понимаешь… он все-таки генеральный директор. Всему голова, — промямлил Негляда.
Рафинад притормозил на мрачно суетливой привокзальной площади.
— Все, Павел Зосимович, приехали, — ответил Рафинад. — Должен заметить: профессия банкира мне кажется одним из самых загадочных извращений человеческого общества. Ничего не производят, всегда в почете, всеми повелевают, делают деньги из денег. Абсурд! Общество посадило на плечи оборотистых проходимцев.
— Вы не правы, Рафаил Наумович. Банкир — санитар хозяйственной жизни общества, как волк санитар леса. Банки поднимают полезное и хоронят вредное…
Рафинад прижал акселератор, двигатель взревел.
— Намек понял. Спасибо, что подвезли, — Негляда открыл дверцу автомобиля и выпростал ноги на тротуар. — Извините, если что не так.
— Не переживайте, Павел Зосимович, — Рафинад приложил ладонь к тюленьей спине Негляды, помогая выбраться из низкого салона автомобиля. — Какой я банкир? Я — специалист тратить деньги, а не копить.
Едва пересек порог прихожей, Рафинад почувствовал холодок в груди — что-то стряслось.
Бронзовые рыцари у зеркала обескураженно разводили руки с канделябрами и таращили немые глаза, упрекая за долгое отсутствие.
Плаща Инги на вешалке не было.
Из комнаты выглянул отец. Его узкое лицо казалось еще уже и темнее обычного.
— Ах, это ты? — произнес Наум Соломонович с каким-то удовлетворением. — Ты один, надеюсь.
— А где Инга? — спросил Рафинад.
И тут же донесся голос матери:
— Он не спросит: как мама, где мама?! Его интересует только эта дамочка.
— Думал, ты ее воротил назад. Только что она выскочила из дому, — проговорил отец. — Куда ты подевался?
— Попал в затор. На Литейном мосту перекрыли дорогу… Она что, побежала меня искать?
Отец с силой захлопнул дверь комнаты, разгоняя слабый запах валерьянки…
«Теперь всегда будет так, — подумал Рафинад, — как задержусь — истерика. После аварии, в которую попали когда-то родители, их, конечно, понять можно. Но Инга?!» Рафинаду было приятно Ингино беспокойство. Может быть, спуститься, поискать ее вокруг дома?
— Вы всегда будете паниковать, если я где-нибудь задержусь на полчаса?
— Можешь вообще не появляться дома, — прохныкала из глубины комнаты Галина Олеговна. — Вместе со своей женой.
Рафинад насторожился. Интонация голоса матери не очень его взбадривала.
— Ты зайди, зайди, не торчи на пороге, — проворчал Наум Соломонович.
— Я не переобулся.
— Ничего. После того как мне наследили в душу, можешь зайти в чем есть, — продолжала хныкать Галина Олеговна.
Рафинад вошел. Мать лежала на диване, положив голову на высокую подушку. Крашеные волосы оперно рассыпались по белой наволочке. Так, вероятно, умирала Дездемона. О чем Рафинад незамедлительно сообщил.
— Босяк! — осадил Наум Соломонович. — Хороший ты нам устроил театр на старости лет.
— Нюма! — приструнила мать, изменив тон, — у нее всегда менялся тон, когда обращалась к мужу. — Не торопись, Нюма. Отмерь лучше еще немного капель из того желтого флакончика… А что я ей сказала? Я сказала всего два-три слова. Я сказала, что кроме нее в этом доме еще живут люди, которым, вероятно, тоже нужна ванна под вечер. И все! Два-три слова. Так она открыла такой рот…
— Галя… не надо прибавлять, — Наум Соломонович отважно посмотрел на жену и развел в стороны руки — в одной руке он держал желтый флакончик, в другой рюмку. — В начале она ничем особо грубым не ответила. Даже наоборот, извинилась…
— Да, но каким тоном?! Таким тоном извиняются в прокуратуре… А ты, Нюма, как всегда! — вспыхнула Галина Олеговна. — Правдист! Что можно ждать от человека, который всю жизнь выписывает газету «Правда»?
— О! — воскликнул Наум Соломонович, продолжая отсчитывать капли.
— Пусть так! Да! В начале она извинилась. Но потом?! Когда я пригласила ее к столу…
Наум Соломонович вновь тяжело вздохнул. Видно, в изложении Галины Олеговны он опять уловил неточность. Но сдержался. Бывшая солистка Ленконцерта бросила на стоматолога жуткий взгляд.
— Что она сказала? — не выдержал Наум Соломонович. — Она только и сказала, что не любит суп с клецками.
— Она сказала, что клецки у нее выскальзывают изо рта, — строго поправила мать. — С явно антисемитским намеком. Что клецки — это еврейская еда…
— Хватит! — взвизгнул Рафинад резко и неожиданно. — Хватит! Ты стала святее римского папы, Галина Олеговна Пястная. Надоело! Одно и то же. Хватит!
— Правда, Галя. Не жми на мозоль, — хмуро вступил стоматолог. — Она только сказала, что не любит суп с клецками. И будет ждать с обедом Рафаила. Что она купила курицу и пельмени. И сама приготовит обед.
Галина Олеговна взметнула свои все еще роскошные плечи и села, спустив стройные, словно девичьи, ноги на пол.
— Пусть будет так, — ее глаза горели жаром справедливости. — Но если тебя уже пригласили к столу?! Так отвечают культурные люди? В какой помойке мой сын подобрал себе жену? А ты, Наум? — Галина Олеговна перевела яростный взгляд на поникшего мужа. — Что ты вдруг закипел?
— Я не закипел. Я люблю справедливость, — залопотал стоматолог и протянул склянку с каплями. — Пей! И успокойся.
Галина Олеговна резко отвела его руку и поднялась с дивана.
— Хватит с меня! Справедливость он любит… Думаешь, я не видела, как ты топтался в коридоре, ждал, когда эта дамочка выйдет из ванной в халатике на голом тельце. А? И слюни пускал.