— Не хочу я, не хочу, — проговорил Нефедов серыми губами.
— Все будет нормально, Женя, — Краюхин похлопал Нефедова по плечу. — Ангел свое дело знает, профессионал.
— А все вы, вы! — Нефедов с ненавистью посмотрел в лицо бывшего мента, по-бабьи выглядывающее из неопрятных усов и бороды.
— Что я, что я? Сдурел?! — закричал Краюхин. — Сам приехал к тетке. Не на аркане же я тебя тянул. Но не дрейфь. Делай, как сказал Ангел, порядок будет.
— Позвони ему, скажи, что я передумал, — истерично повторял Нефедов.
— Вот еще! Да он голову мне оторвет. И тебя тоже не оставит. Да не трусь, Женька. Все будет нормально. Бывай здоров! — Краюхин побежал через мостовую к автобусной остановке.
Нефедов поплелся к своему «жигуленку», крыша которого, казалось, пластается поверх стриженых кустов накинутым рядном.
Тут впервые Нефедов и почувствовал, как из-под ног уходит земля, словно палуба корабля в штормовую погоду.
Глава четвертаяЗВУКИ МУЗЫКИ
Свадьбу назначили на девятнадцатое августа, в день рождения Наргиз. Решение оказалось неожиданным даже для самого Чингиза. Но дядя Курбан не хотел обсуждать — сказал и отрезал. Вероятно, настаивала его жена, тетя Марина. Или сама Наргиз…
Казалось, разговор возник случайно. В начале состоялся концерт в Малом зале филармонии, на котором Наргиз исполняла Рахманинова в первом отделении. Во втором отделении она собиралась играть Шопена, так значилось в программке.
Дядя Курбан в светлом костюме с муаровой бордовой «кисой», подпирающей смуглую шею, напоминал киногероя. Под стать ему выглядела и его жена, Марина Петровна, в длинном серебристом платье. В антракте они с Чингизом прохаживались кругами по фойе, а позади, на расстоянии вытянутой руки, вышагивали два крепких молодых человека…
Чингиз держал букет роз в конверте из фольги. Он почему-то стеснялся букета. И вообще, вся обстановка зала его смущала. Смущал и новый темно-синий костюм с короткими модными рукавами, из-под которых по-дирижерски выглядывали крахмальные манжеты с крупными белыми запонками.
— Ты тоже похож на артиста, — заметила добрая Марина Петровна.
— Мы все похожи на артистов, — согласился дядя Курбан. — Сегодня особый день. После концерта приглашаю в ресторан «Тройка». Можешь позвать своих друзей, угощаю.
Чингиз посмотрел в угол фойе, где о чем-то оживленно разговаривали Феликс и Рафинад, одни, без жен, хотя Чингиз приглашал их всех вместе.
— Мои друзья в состоянии сами вас повести в «Тройку», — брякнул Чингиз.
— Э… ты совсем стал русским парнем, — проговорил дядя Курбан, срываясь на кавказский акцент. — Я приглашаю не того, кто может сам заплатить, я приглашаю твоих друзей. Правда, они не спешат со мной познакомиться. Но я не тороплюсь. Все не спешат со мной познакомиться, поначалу.
— Извините, — улыбнулся Чингиз. — Лучше мы пойдем в ресторан узким семейным кругом, такое событие не надо расплескивать.
Дядя Курбан взглянул на жену и чему-то подмигнул.
На самом деле Чингиз не надеялся, что Феликс и Рафинад примут его приглашение отправиться после концерта в ресторан. Он вообще удивился, когда увидел их здесь. А то, что они остались, не ушли после первого отделения, было заслугой Наргиз? Или не хотели обидеть Чингиза, хотя отношения их заметно разладились. У Чингиза на этот счет были свои соображения. Ему казалось, что в отделе безопасности вычислили, кем на самом деле является Чингизу хозяин фирмы «Градус», и Феликс с Рафинадом решили не слишком мелькать, им такая засветка была ни к чему. Возможно, Чингиз ошибался, возможно, они явились без жен, чтобы не сталкивать Ингу с этой стервой Лизой.
Было еще третье соображение. Но тогда Феликс должен был бы вообще не являться в филармонию. И Рафинад тоже.
Вчера состоялся резкий разговор между Чингизом и остальными отцами акционерами. Чингиз предлагал перевести строительство двух гарантийных домов для сибиряков в Тюмени с баланса «Кроны» на баланс «Кроны-Куртаж». Все равно строительство домов задержано, а Чингиз может его продолжить с помощью той же самой фирмы «Градус». Феликс понимал, откуда ветер дует. «Градус» хочет контролировать возведение сибирского лесного комбината, захватить плацдарм. Справедливости ради затея с лесным комбинатом исходила от Чингиза, и он имел в этом вопросе решающий голос, но все-таки «Крона» уже увязла в этом деле, вложила деньги. Не век же будет длиться консервация, появятся свободные средства, строительство разморозят. Но Чингиз настаивал на своем — время уходит. Он обратился за помощью к «Градусу» на условии концессии года на два-три, не более, после начала работы комбината. Впоследствии все останется за «Кроной». Прекрасные, выгодные условия…
«Ты вязнешь в болоте, парень! — кричал, ему Феликс. — И вообще, суешься не в свое дело. Твое дело — брокерство. И все!»
Чингиз ушел, хлопнув дверью…
И все-таки они пришли на концерт — Феликс и Рафинад. С кислым выражением на лицах, поздоровались издали. Да так и держались на расстоянии… Зачем пришли? Не хотят ссориться? Но Чингиз всей душой желал мира и прежних добрых отношений. Что плохого в том, что он думает о собственном деле?! Тем более что у «Кроны» нет сейчас возможности поддержать строительство лесного комбината…
Раздался звонок, пора идти в зал на свои места в третьем ряду. Вокруг сдержанно переговаривались, беседовали профессионалы о каких-то тонкостях в исполнении, о каких-то консерваторских проблемах…
Пожилой господин, лысеющий, с коротким, припухшим на конце носом продирался к стулу рядом с Мариной Петровной — в первом отделении стул был свободен. Многие его знали, тепло приветствовали, шутили, поздравляли. Господин улыбался, принимал поздравления, отвечая обрубленным словом: «Сибо… сибо…» Продираясь мимо Марины Петровны, он особенно расцвел, наклонился и что-то прошептал, косясь на дядю Курбана. Марина Петровна прижала руки к груди и благодарно кивала, потом наклонилась к дяде Курбану и передала услышанное.
— Скажи начальнику: если Наргизка поедет на конкурс в Мадрид, я ему подарю автомобиль, — ответил негромко дядя Курбан.
Педагог признательно вскинул тощие длинные руки и, перегнувшись, прошептал, едва приоткрывая губы:
— Ваша дочь редкий талант. Моя задача не испортить этот талант, — педагог засмеялся скачущим мелким смехом.
Дядя Курбан пожал плечами — что есть, то есть. И пригласил педагога поужинать.
— Что вы?! В подпитии я грозен и неуправляем, — ответил педагог.
— Ничего. Управимся, — дядя Курбан засмеялся.
— Спасибо. Но не могу. Прослушаю Наргиз и уйду, жена болеет, — снизив толос, педагог добавил: — Вы и так меня одарили, даже неловко, — он выпрямился и уставился на сцену навстречу ведущему концерт, высокому красавцу.
— Что вы ему подарили? — полюбопытствовал Чингиз.
— Пустяки. Холодильник завезли, французский. Наргизка сказала, что у начальника холодильник сломался, — ответил дядя Курбан.
А на сцену уже вышла Наргиз. В белом длинном платье с большим розовым бантом. Такой же бант, но поменьше, венчал на затылке пышные светлые волосы. В одной руке она держала платочек, в другой крупную красную розу. Приблизилась к роялю, поклонилась неумело, по-детски резко. Выпрямилась. Поискала глазами родителей, Чингиза, улыбнулась. Подошла к роялю. Оставила платочек и розу. Села. Чему-то вновь улыбнулась. Положила руки на клавиши…
Звуки музыки тронули тишину. Робко, нежно, словно тишина зала исподволь, незаметно, с какого-то своего края, занималась музыкой, как небо утренней зарей. После водопада звуков концерта Рахманинова баллада Шопена оглушала нежностью и лаской, предвосхищая не менее мощную бурю.
Чингиз шевельнул пальцами, и фольга неуклюже хрустнула, Чингиз замер, испуганно скосил глаза, но, кажется, никто не обратил внимания. Он сидел как бы в пустом зале, в другой жизни. Он чувствовал, что Наргиз играет для него. Наргиз так и сказала перед концертом: «Сегодня играю для вас». Чингиз только сейчас понял значение тех слов…
Музыка закончилась. Зал притих и, через паузу, разразился аплодисментами, выкриками «браво». Кое-кто устремился к сцене с цветами в руках. Сутулый молодой человек в куцем пиджачке держал перед собой букет великолепных гвоздик, как олимпийский факел…
Наргиз стояла у рояля, улыбаясь и кланяясь. Потом смущенно приблизилась к краю рампы, наклонилась, принимая цветы. Молодой человек бросил гвоздики ей под ноги и лихорадочно зааплодировал.
— Чингиз, у тебя появляются соперники, — проговорила Марина Петровна. — Не проспи.
Чингиз выбрался из ряда, высоко подняв букет над головой. Наргиз протянула руки навстречу. Она приняла розы и свободной рукой благодарно коснулась головы Чингиза.
Боковым зрением Чингиз заметил, как Феликс и Рафинад направляются к выходу.
Улыбаясь Наргиз, он постоял, повернулся и поспешил к выходу. За спиной ведущий объявлял о выступлении следующего исполнителя-скрипача, студента четвертого курса консерватории. Поговаривали, что скрипач необычайно талантлив.
Чингиз нагнал друзей на широкой лестнице.
— Уходите? Напрасно. Говорят, этот скрипач второй Паганини.
— Хватит с нас и Листа, — Рафинад протянул руку Чингизу. — Нет, я не шучу. Наргиз весьма и весьма… Ты что, женишься на ней?
Чингиз пожал плечами. В такой законченной и ясной форме, в лоб, мог задать вопрос только Рафаил, но с чего бы?
— У тебя на лице все написано, — дружелюбно подхватил Феликс. — Мы так решили независимо друг от друга. Как изобретатели радио — Попов и Маркони.
— Кто же из вас Попов? — Чингиз пробовал отшутиться от неловкого для него разговора.
— Во всяком случае, я, как всегда, Маркони, — съязвил Рафинад. — Кстати, о птичках… Завтра, в двенадцать, совещание, собираем «сенат». Феликс Евгеньевич подаёт в отставку.
— Что?! — ошалело воскликнул Чингиз.
— И для меня это новость, — добавил Рафинад. — Видно, Феликсу музыка навеяла эти мысли.
С этажа, поверх балюстрады, перегнулась служительница и прошипела с укором, что не рынок здесь, нечего б