азарить.
Молодые люди спустились в вестибюль.
— Решил целиком заняться банком, — Феликс говорил холодным тоном, как о деле отрезанном. — Приходи, обсудим. Только не хлопай дверью, как вчера, слишком дорого обходятся такие хлопки фирме.
Феликс и Рафинад вышли на улицу.
Мутные стекла наружного подъезда застили расплывчатые контуры. Постояв немного, Феликс и Рафинад разошлись в разные стороны.
Чингиз вернулся в зал.
На сцене высокий молодой человек, по-женски длинноволосый, прикрыл в экстазе глаза и, склонив голову, слушал свою скрипку, медленно поводя смычком. Чингиз прильнул плечом к стене и сунул руки в карманы брюк. Звуки скрипки слились сейчас для него в один ровный тон — мысли занимала услышанная весть. Если Феликс оставит свой кабинет, то кто же займет его кресло? Отцов учредителей после изгнания Власова осталось четверо. Контрольный пакет акций по-прежнему принадлежал Феликсу, за ним идут на равных Толик Збарский и он, Чингиз. Рафинад замыкает, у него всего девять процентов общего пакета. Конечно, дело не в арифметике — все решит голосование: должность генерального директора выборная, административная. Но при четном варианте голоса могут разделиться поровну.’ Тогда-то и может всплыть «серая лошадка». А ею реально может быть один человек — Семен Прокофьевич Гордый, шеф отдела безопасности. Гордого привел на фирму Толик Збарский, и Толик уже высказывался о том, что осиротевшее кресло пятого отца учредителя Власова может откупить Гордый… В свою очередь, Толика Збарского пригласил в бизнес Феликс Чернов, они были друзьями юности, вместе утюжили Невский проспект. Стало быть, Гордый, косвенно, человек и Феликса Чернова… А кто им, в сущности, Чингиз Джасоев? Приятель Дормана! Дормана, у которого всего лишь девять процентов от контрольного пакета. Смутьян Джасоев, втягивающий фирму в авантюру с криминальной структурой «Градус». И вообще чернозадый нувориш с сомнительными родственными связями, корни которых тянутся к Кузнечному рынку… Кто-кто, а Гордый уж досконально разнюхает, откуда дует ветер. И, заняв кресло генерального директора, приложит все силы, чтобы избавиться от «Кроны-Куртаж» или, по крайней мере, от самого Чингиза Джасоева. Конечно, Гордого тоже можно приструнить, есть методы…
Чингиз усмехнулся. Он, кажется, уже привыкает к мысли о том, что является племянником своего дяди.
Дядя Курбан снял с шеи бордовую муаровую «кису», швырнул в кресло, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки и облегченно вздохнул. Чингиз засмеялся. «Киса» хоть и шла к тонкому смуглому лицу дяди, но все равно казалась бабочкой, севшей на муравейник.
— Смейся, смейся над дядей, — благодушно проговорил дядя Курбан. — Ты был маленький, тебя привозили в Ленкорань на лето, к бабушке. Я следил, чтобы с тобой ничего не случилось. Помню, ты залез на лимонное дерево и стал орать. Бабушка бегала за мной с палкой, мол, я не уследил за ребенком, вместо того чтобы тебя спасать.
— Что это я орал? — спросил Чингиз.
— Тебе в глаза попал сок лимона… Вообще ты маленький был хороший ахмах. Знаешь, что такое ахмах? Глупышка.
— Иначе дурак, — поправил Чингиз.
— Ребенок не бывает дурак, дураком становится, когда взрослеет.
Дядя Курбан — в домашних тапочках, что выглядывали из-под штанин светлых брюк, — сейчас казался Чингизу родным и теплым.
Полчаса, как они вернулись с концерта. Наргиз ушла в свою комнату переодеться. Марина Петровна хлопотала на кухне…
— Слушай, ты играешь в нарды? — спросил дядя Курбан, точь-в-точь как спрашивали в другой, кавказской жизни новые знакомые.
— Играю, конечно. Гарантирую вам «марс» или «оюн». Хоть в длинный, хоть в короткий. — Чингиз и впрямь неплохо играл в нарды, ему везло. — Но уже поздно, начало двенадцатого, мне пора.
— Куда торопишься? Чай попьем, поедим, раз не поехали в ресторан… Хочешь, ночуй у нас?
— Нет. Я люблю спать дома.
— Я тоже так. Только в своей кровати могу уснуть. — Казалось, дядя Курбан хочет о чем-то поговорить, но как-то не решается.
Чингиз обвел взглядом кабинет, задержался на фотографиях, что украшали стену над письменным столом. Такие кроткие, славные лица. Первые люди городской криминальной жизни, дядины друзья-товарищи. Особенно впечатлял тот, с черной бородкой и печальными глазами, драматический артист. Эта фотография пробуждала в Чингизе тревогу и какую-то мальчишескую браваду. И сладкую истому от сознания силы и вседозволенности…
— Чингиз, почему бы тебе не жениться на Наргизке? — решительно проговорил дядя Курбан и, словно нырнув в воду, после долгих колебаний горячо продолжал: — Лучшей жены тебе не найти. Красавица, умная, талантливая. Не такая, как эти вертихвостки…
— Но… — протянул Чингиз.
— И ты ей нравишься, я знаю, — мягко продолжал дядя Курбан. — Вокруг нее крутятся эти полумужчины, музыканты. Двоих я уже отвадил. И лучшего мужа, чем ты, не найти. У нас кавказский дом. Как сказал отец, так и будет… Свадьбу назначим на девятнадцатое августа, в день рождения Наргизки… Позвони матери, отцу, пригласи. Я все оплачиваю.
Чингиз вяло улыбнулся. Все, о чем сейчас говорят дядя Курбан, наверняка не раз обсуждалось в семье.
— И все же мне надо подумать, — настойчиво произнес Чингиз.
Дядя Курбан скосил на племянника острый взгляд. Возможно, он вспомнил причину их давнего долгого разлада, когда племянник наотрез отказался подчинить себя воле дяди, пойти работать экспедитором на винный завод, место доходное и выгодное во многих отношениях.
— Хорошо, согласен, — отступил дядя Курбан. — Подумай. Но я не хочу, чтобы Наргиз знала о том, что ты решил подумать. Это будет ей неприятно. Забудь на сегодня наш разговор… Тем более мне есть что тебе сообщить. Две новости. О первой не скажу — сам узнаешь, вероятно, завтра. А вторая… Конечно, она тебя не касается. И я постараюсь, чтобы она и впредь тебя не касалась. Конечно, если будешь хранить язык за зубами, для своей же пользы.
Чингиз нетерпеливо передернул плечами. Дядя Курбан был не из тех, кто пылил словами.
— Этот самый… парень из «Катрана» исчез.
— Нефедов?! Как исчез? — Чингиз даже приподнялся с дивана. — Куда исчез?
— Неизвестно. Дома нет, телефон не отвечает. И на фирме никто ничего не знает.
— Что, его нет в живых?
— Не думаю. Скорей всего спрятался, пережидает. Всей семьей спрягался, — ореховые в крапинку глаза дяди Курбана, казалось, сдерживали какую-то недосказанность.
В распахнутом вороте белой рубашки виднелась часть сложной татуировки. Чингизу хотелось увидеть весь рисунок, но плотная ткань рубашки лишь шуршала крахмалом.
— Хотите еще что-то сказать?
— Нет, — переждал дядя Курбан. — Не хочу. Остальное моя забота, тебя не касается.
А Курбан, Курбан-оглы Мансуров, известный в определенных кругах как Казбек, мог бы рассказать своему племяннику о том, что имел телефонный разговор со Степаном Пономаревым, проходившим под кликухой Ангел. Разговор был недолгим. Ангел приглашал Казбека на стрелку покалякать о делах. Чтобы не вести предстоящий разговор втемную, пояснил, что речь пойдет о фирме «Катран». На что Казбек ответил, что все ясно, и повесил трубку. Казбеку и впрямь было все ясно. Терпила Нефедов искал защиту. И вышел на Ангела, не понимая, что Ангел, пока не выпотрошит до основания, не слезет с терпилы. Казбек понимал и то, что Ангел не явится на стрелку с пустыми руками. Кроме своих бандюг, он наверняка позовет каких-нибудь авторитетов для чистой разборки. Еще понимал Казбек, что Ангел мстит ему за гостиницу в Курорте, так что разговор предстоит крутой… Что ж, Казбек недаром слыл «асбобером», и звания этого с него никто пока не снимал. И не снимет — звание пожизненное, как звание академика. Все должно быть в законе. А если Ангел лезет в беспредел, то и на него найдется управа. Не первый раз Казбек выходит на толковище. Конечно, Ангел слыл «аллигатором», человеком, способным на все, но и Казбек не пальцем сделан. И вообще, хоть город и разобран маленькими блатарями, но хозяев своих знать должен. Пора напомнить. Неспроста за Казбеком стоит больше тысячи бойцов, правда, не все они знают, на кого пашут, но когда будет надо, узнают.
В тот же августовский вечер Рафинад ехал по Измайловскому проспекту. И, повинуясь указующему персту вождя мирового пролетариата, который спрятался в нише здания Варшавского вокзала, плотиной перегородившего Измайловский проспект, повернул свой автомобиль направо. Угораздило же его выбрать путь, указанный вождем, — вдоль Обводного канала асфальт был сродни полигону для испытания автомобилей на тряску.
— Суки все, — брюзжал Рафинад, маневрируя между выбоинами дороги. Он имел в виду не только тех, кто ведал городским дорожным хозяйством; Признание Феликса, сделанное час назад в Малом зале филармонии, затмило впечатление от игры на рояле той славной девушки. Кажется, и Чингиз, несмотря на свою влюбленность, был ошарашен новостью. Рафинад понимал: прежде чем принять решение, надо обсудить ситуацию с Чингизом. Но он почел себя уязвленным решением Феликса и ехал сейчас охваченный одним чувством — оскорбленным самолюбием. Но каков Феликс?! А? Потомок князей Шаховских! Черта с два! В его жилах течет кровь вероломных Шуйских… Хочет не только стать банкиром, но и сохранить за собой «Крону». Ну и хитрец! Имея пятьдесят один процент акций контрольного пакета, он может плевать в потолок и, будучи банкиром, вполне реально распоряжаться делами «Кроны» независимо от того, кто станет во главе фирмы. А тут проворачиваешь торговые сделки, заставляешь людей работать в магазине по выходным, сам не знаешь отдыха ни днем, ни ночью. А в итоге?! Кто-то в белой сорочке и галстуке, а ты в дерьме. Молодец Чингиз, понял, что к чему, пытается учредить в Сибири свой бизнес. А ведь у него есть «Крона-Куртаж», самостоятельная, в сущности, фирма, со своим субсчетом в банке. Стоит только завести свою бухгалтерию, и можно жить спокойно, не то что он, болван, Рафаил Наумович Дорман, всю жизнь вкалывает на чужих и думает, что схватил Бога за пейсы, как говаривал дед Соломон, отец папаши Дормана.