Человек почти не меняет свою натуру от рождения до зрелого возраста. Только кажется, что натура его грубеет, отношения становятся рассудительней, осмотрительней. Область применения знаний, опыта носит все более солидный характер, это верно. Но корень свой — азарт и детскость — человек проносит через всю жизнь.
Вот и сейчас Рафаил казался себе обиженным мальчиком. Куда-то исчезли жизненный опыт, осмотрительность, деловая осторожность, хватка и хитрость, он сейчас был обиженным ребенком, который желает взять реванш за свою обиду. Завтра он успокоится, вернет себя во взрослую расчетливую жизнь, но сейчас…
Проехав еще километра три, Рафинад добрался до знакомого дома на улице Трефолева. Остановил автомобиль у ворот и выключил двигатель. Двор встретил Рафинада тишиной и запахом свежеполитого асфальта. И еще ride вистом какой-то припозднившейся пичуги. Рафинад осмотрелся, но кроме старого «москвича» с огромным ржавым замком на багажнике автомобилей во дворе не оказалось, что несколько озадачило Рафинада.
Дверной наличник квартиры № 7 вместо голых проводов украшала кнопка звонка, да и сама дверь была обита новым узорным дерматином. Звонок оказался мелодичным, трехтактным. Еще он не закончил свой перезвон, как дерматин с шорохом разлепился и в проеме появилось круглое женское лицо. Светлые кудельки прикрывали лоб до самой переносицы. Некрашеные пухлые губы, казалось, поддерживают тяжелый нос. Серые глаза вопросительно глядели на Рафинада из-под длинных и редких ресниц.
— Мне нужен Сулейман, — с вызовом произнес Рафинад.
Женщина отступила, пропуская Рафинада в прихожую. Яркий атласный халат с трудом прятал ее большую грудь, до предела растягивая петельки, накинутые на красные пуговицы.
— Сулейман купается, — голос женщины оказался приятным и добрым. — Проходите в комнату, подождите… Минутой бы раньше пришли — Сулейман только-только залез в ванну. Он так любит купаться.
Прихожая, как и прежде, была набита всякими шмотками, но выглядела иначе — аккуратно, чисто. С потолка свисал светильник с нарисованным розовым попугаем.
— Клавдия, кто пришел? — раздался слабый мужской голос.
— Не к нам, к Сулейману, — ответила женщина Клавдия, улыбнувшись гостю. И улыбка у нее оказалась доброй и приятной.
— Это кто? Саша? — спросил Рафинад.
Вы и Сашу знаете? — удивилась Клавдия и крикнула: — Саша! Тебя тоже знают.
Из комнаты высунулся Саша. Остренький нос его сухо мерцал под стать маленьким глазкам, запавшим в глубокие глазницы. Облик хоть и хранил какую-то странность, тем не менее сейчас у Саши вид был вполне мужской, даже утомленный от каких-то своих мужских забот.
— Саша, здравствуйте, — произнес Рафийад. — Вы меня помните? Я заходил в ваш дом, давно, правда.
Саша вглядывался в гостя напряженным взором, сузив дряблые веки.
— Ну… помните, мы с Сулейманом тянули барана, а вы были судьей? — подталкивал Сашину, память Рафинад.
— Ах, вот что! — Глазки Саши вдруг непостижимым образом расширились, принимая какое-то женское томное выражение, но через мгновение потухли, увяли. — Припоминаю. Но смутно, — Сашу чем-то тяготила эта встреча. — А Сулейман в ванной, подождите его, — и Саша исчез за дверью.
Рафинад покачал головой. Ну и ну. Чтобы гей возвращался в свою мужскую природу, такое бывает не часто.
Комната Сулеймана по-прежнему выглядела холостяцки. Тот же шкаф, тумбочка, кровать, старый телевизор. Прошлогодний уже календарь Аэрофлота. Ковер с видом Кавказа, на ковре фотографии родителей. Впрочем, есть и перемены… Рафинад шагнул к ковру. Рядом со снимком мужчины в папахе танцора Эсамбаева притулилось маленькое фото Инги.
— Н-нда, — вслух проговорил Рафинад и сел на скрипнувший стул. Сколько же ему придется так сидеть, если Сулейман любит купаться? Полчаса, час?
Рафинад нетерпеливо ворочался на стуле, выжимая противные свиристящие звуки. Поднялся, походил по комнате. Остановился у фотографии Инги, сожалея, что не взял Ингу в Малый зал филармонии. А все Феликс, Тот не хотел идти на концерт с женой, не хотел проявлять благорасположение к Чингизу. После вчерашнего неприятного разговора в кабинете Феликс вообще не хотел идти на концерт. Рафинад его уговорил. Решили пойти, но подчеркнуто официально, без жен…
Рафинад взглянул на часы. Обещал, что будет дома в десять, а уже начало двенадцатого. Мальчишество, порыв и безрассудство, что нередко определяли поступки Рафинада, сейчас мотором напрягали все его существо. А собственно, почему бы и нет?! Рафинад вышел из комнаты в пустой коридор. Чуть приоткрытая дверь ванной комнаты пропускала слабый плеск воды и невнятное бормотание…
Рафинад постучал.
— Что надо? — тотчас отозвался голос Сулеймана. — Человек купается… Что надо, заходи — бери, все равно я в воде сижу, не стесняйся.
Рафинад шагнул в ванную комнату. Как во многих постройках сталинского времени, подобное помещение было довольно просторным, с расчетом на стирку и сушку белья.
Сулейман сидел в воде, спиной к двери и мылил голову. Пена обильно скатывалась по спине, повисая на рыжеватой поросли, что густо курчавилась от затылка до пояса.
— Привет динозаврам! — проговорил Рафинад, прикрывая за собой дверь.
Сулейман резко обернулся. Глаза его были замазаны мыльной пеной.
— Кто здесь? — Он пытался согнать пену, приоткрыл на мгновение один глаз. — Ты?! Рафаил?! Вот падла… — Сулейман принялся бить ладонями по воде, тер лицо, тер глаза.
— Сиди спокойно, не вертись, — Рафинад прошел вдоль ванны и сел на табурет.
— Зачем пришел?! Зачем сюда?! — Сулейман терял голос от вопиющей наглости и нахальства пришельца. — Подожди, я сейчас выйду! — Он пытался было подняться, но стыд и беспомощность вновь вернули его в воду. — Уйди отсюда! Вот падла. Кто тебя впустил? Клава, твою мать! Саша! — заорал Сулейман.
— Да не ори ты. Сиди спокойно, мойся. К нему как к человеку пришли, в гости, а он орет. Или вода горячая? Так и скажи…
— В гости?! — Сулейман изумленно раскрыл рот и тотчас сплюнул мыльную пену. — Да я тебя…
— Убьешь, — подсказал Рафинад. — Я и пришел, чтобы ты меня кокнул. Устал ждать, понимаешь. Жду, жду, а ты все не идешь, решил сам прийти. И не смотри на меня, как идиот, — хохотал Рафинад. — Инга мне уже надоела: каждый день говорит, чего ты ждешь? Пойди сам к нему, пусть убьет тебя, к чертовой матери. Если застанешь его в ванной, скажи, чтобы утопил.
Сулейман сидел, насупившись, глядя в воду. Состояние обнаженного человека чем-то сродни жизни во сне. Оставленная одежда уносит волю, энергию, и лишь самые отчаянные могут преодолеть этот барьер.
— Слушай, выйди, дай оденусь, — сломленным голосом просил Сулейман. Сейчас он был пленником, подавленным, униженным.
— Ни за что! — потешался Рафинад. — Мы так с тобой ближе.
— Ты что, тоже гомосек? — не удержался от шутки Сулейман.
— Конечно. И дровосек. И генсек.
Хмурое лицо Сулеймана тронула улыбка.
— Так ты мне больше нравишься, — Рафинад уловил перелом, и надо его не упустить. — Я тебе сейчас расскажу сказку, Сулейман. Как один парень встретил в троллейбусе девушку. Влюбился. Проводил ее до ворот финансового института. И расстался без всякой надежды на встречу. А потом произошли события… — Рафинад излагал свою сказку подробно, увлеченно.
— Твоя история, да, — вздохнул Сулейман.
— Моя история, абрек. Слушай дальше. Все расскажу. А то ты думаешь, что заговор против тебя… И как в телефон ной будке на улице Трефолева удалось узнать номер домашнего телефона этой девушки, расскажу…
— Ты хитрый, — поникшим голосом произнес Сулейман, водя ладонью по воде, как ребенок. — Ты хитрый еврейский человек.
— Правильно! — воодушевленно подхватил Рафинад. — Сколько раз вас, дураков, предупреждали — не связывайтесь с еврейским человеком, обманет, обведет вокруг пальца.
— Да, — согласился Сулейман. — Всегда обманывают. Так и мой хозяин, зараза. Грузинский еврей, понимаешь. Как я на него пахал! Говорит, что у меня рожа бандита, что сейчас другие люди нужны. А я узнал — он не хочет мне платить. Поставил на линию своего родственника. А тот вообще похож на орангутанга. Девушки боятся, не хотят с ним работать. После него у них на клиентов сил не остается. Там, в Грузии, заварушка, понимаешь, хозяин всех своих родственников в Турцию переправил.
— Выходит, ты безработный?
— Безработный, — кивнул Сулейман. — Хочешь пепси? — Он ополоснул руку и достал откуда-то из-под ванны початую бутылку пепси-колы. — Извини, я уже пил из горла. Возьми стакан с полки. Или спроси у Клавы, она даст.
— А кто эта Клава? — Рафинад взял бутылку.
— Жена Саши. Я его женил, пидараста.
— Как так? — хмыкнул Рафинад. — Такие не женятся, как нормальные люди, своих любят, мужиков.
— Воспитал его. Не знаю, надолго ли, нет? Пока держится. Клава довольна.
— А подробности? — не отвязывался Рафинад.
— Что, я так и буду сидеть в воде, как пароход? — взбунтовался Сулейман. — Выдь, я оденусь.
— Сиди. А то опять начнешь на меня прыгать с ножом, — сказал Рафинад. — Сиди. Я ненадолго. Не холодно тебе?
— Что тебе надо? — Сулейман открыл кран, подбавляя горячей воды.
— Сейчас расскажу. — Рафинад взболтнул бутылку и отхлебнул из горла. — Красиво живешь, абрек. Привык там, в Турции… Ты хотел поведать историю своего соседа.
— Что там рассказывать? — Сулейман окунул в воду мочалку и принялся намыливать ее большим розовым мылом, похожим на поросенка. — Поссорился Саша со своим мужем, хотел себя убить с горя. Чуть меня заодно не удушил газом, собака. Потом стал ко мне приставать. Я его отметелил. Раз крепко его побил, самому жалко стало. Он не мог подняться с постели, заболел. А в это время Клава вернулась.
— Откуда?
— Из Турции. Клава работала там три года, больше всех. И в Греции работала. И в Италии. А сюда вернулась из Турции.
— Она? Эта корова? — изумился Рафинад.
— Ты что?! Первый сорт! Как зонный! У нас поезд был, почти без остановки до Нальчика летел, «зонный» назывался.