— Прости… но это не твоя свадьба, ты лишь приглашена, как и многие другие. Что касается концерта, то я тебе все уже объяснил, — он вновь уткнулся в газету.
Феликсу не хотелось вступать в перебранку, лепить вялые и ленивые слова, точно мыльные пузыри. С той давней уже поры, как Феликс вернулся от матери, у которой прожил почти месяц, он испытывал равнодушие к нелепым склокам, что сваливались на него неожиданно и обильно. Ему казалось, что Лиза больна, что ее клекот есть не что иное, как прорыв болезненной истерии. Он и вернулся на Мойку не только оттого, что скучал по Игорьку, но и от чувства вины перед Лизой, чувства, которое испытывает здоровый человек перед больным. Сколько раз он клял Рафинада за то далекое уже сватовство. Кто, как не Рафинад, его убедил, что Лиза — судьба Феликса и нечего брыкаться. Феликс отнесся к своей женитьбе равнодушно и покорно. Удивительно, как в одном человеке сочетались энергия, ум, настойчивость в достижении цели и полное благодушие в личной жизни.
Лиза его подавляла непредсказуемой глупостью поведения. А ведь она была не глупа. Ум ее отличался какой-то избирательностью. Практичность во всем, что не касалось личной жизни, и особая косность, негибкость во всем, что касалось ее отношений с Феликсом. Вернейший признак, что не только нет любви, но и не было любви. Нередко долгие браки потому и долгие, что замешаны на равнодушии друг к другу. При любви острее ощущаются компромиссы, а без любви отношения сглаживаются, лишаются запаха и цвета, без любви прощаешь все, миришься со всем… В то же время подобное равнодушие часто порождает самые злые скандалы, как реванш за нелепо уходящую жизнь, как месть.
Интуитивно Феликс догадывался, почему Лиза возненавидела Рафинада, — она не могла ему простить участия в своей судьбе. Смирившись с Феликсом, она Мстила Рафинаду. И в этой безотчетной мести ей хотелось рассорить старых приятелей. Особенно она недолюбливала Чингиза, хотя тот никакого отношения не имел к их прошлой жизни и, более того, старался угодить Лизе. Вероятно, в неприязнь к Чингизу она вкладывала частицу нелюбви к Рафинаду…
У алогизмов есть своя логика. Нередко сложное поведение скрывает простецкую первопричину. Скаредной по натуре Лизе казалось, что добряка и растяпу потомка князей Шаховских бессовестно обманывают и обирают черные силы в лице представителей двух нацменьшинств — Дормана и Джасоева. Едва узнав от Феликса, что возникла идея организации банка, Лиза проявила бурную активность, видя в этом перст судьбы. Банк отвлечет Феликса от «Кроны», а там, кто знает, деловое соперничество — штука коварная, непредсказуемая, она даже братьев разводит по разным углам. Зачем ей это было надо? Зачем?!
— Послушай, в десять часов салют в честь Дня авиации, — Феликс поднял голову от газеты. — Пожалуй, я схожу с Игорьком к Неве.
— Хочу на салют! — взбодрился Игорек. — Хочу с папой на салют. А рыбу не хочу.
Они смотрели на Лизу в четыре глаза, так удивительно похожие между собой.
— Идите, — пожала плечами Лиза и добавила неожиданно: — Я бы тоже пошла, если б не эта гадкая рыба.
— Не хочу рыбу! — радостно завопил Игорек. — Хочу на салют всей семьей.
Лиза засмеялась и лукаво посмотрела на Феликса — возьму и пойду с вами, всей семьей так всей семьей.
— Что по телику сегодня? — проговорила Лиза, словно и не было никаких обид.
— Баскетбол буду смотреть, — ответил Феликс. — Без пяти двенадцать, международная встреча, — и подумал с досадой: «Перед ней я как голый в бане — беззащитный и робкий, черт бы меня побрал совсем».
Домой они воротились в одиннадцать. Игорек спал, на ходу подволакивая ноги.
— Придуряется, — подозрительно произнес Феликс.
— Нет, — ответила Лиза. — У него твой характер, придуриваться он не будет.
— Благодарю тебя. Ты сейчас на редкость добра ко мне.
— Ночь близится, Феликс, ночь. К ночи женщины добреют, тщат себя надеждой, — Лиза засмеялась. Когда она смеялась, лицо ее преображалось, глаза теплели, ласкали добротой и нежностью.
— Все равно, пока не посмотрю баскетбол, в спальню ты меня не загонишь, — засмеялся в ответ Феликс, нашаривая в кармане ключи.
Сизый свет прилип к наружным стеклам окна. Словно отблеск ракет и фейерверка ликующей Петропавловской крепости.
Поспешно скинув туфли, Феликс продел ноги в домашние шлепанцы и, прихрамывая, поспешил в гостиную, включил телевизор. Суровым голосом диктор извещал, что в дальнейшую программу вечерних передач внесены изменения — сердце Феликса екнуло — вместо международного баскетбольного матча будет показан кинофильм «Невозвращенец»… Что?! Почему?! Какой еще там «Невозвращенец»?!
— Продам телевизор! — крикнул Феликс в пространство квартиры. — И все! — Он выключил телевизор и направился в комнатку Игорька. — Как тебе нравится? Отменили трансляцию матча из-за какого-то фильма, черт бы их подрал!
— Мне бы твои заботы, — ответила Лиза. — Скажи этому человеку: если он не ляжет в постель, я не знаю, что с ним сделаю.
«Этот человек» угрюмо сидел на низеньком стульчике, пропустив ладони в стиснутые колени.
— Хочу рыбу, — канючил Игорек. — Я очень люблю рыбу.
— Ну? Как тебе нравится? Бабушке надо памятник поставить, как она с ним управляется? Двенадцатый час ночи, какая рыба?!
Игорек искоса погладывал на мать — не перегнуть бы палку, с мамой разговор короткий — даст подзатыльник и уложит в постель.
— Хочу рыбу, я очень люблю рыбу. Я, может быть, мечтал прийти после салюта домой и покушать рыбу, — не сдавался Игорек.
— А не мечтал ли ты получить затрещину и лечь в постель? — Лиза сдернула Игорька со стульчика.
Феликс вышел, он не любил быть свидетелем решительных методов воспитания. От него здесь было мало толку, наоборот, своей мягкотелостью он вносил разлад и смуту в разборки между Лизой и хитрым карапузом…
Феликс вернулся в гостиную, приблизился к окну. Щемяще-беззащитно пласталась внизу пустая набережная Мойки. Какая-то собачонка непонятной породы принюхивалась к тумбам ограды. Плоский прогулочный катер пасся у «дачной» деревянной пристани. Палуба катера была пуста, лишь несколько человек тесно сидели перед экраном переносного телевизора. Экран мерцал свинцовым светом, донося невнятные звуки фонограммы вперемешку с посвистом соловья, непонятно как попавшего в самый центр города… «Что их так заинтересовало? — подумал Феликс. — Может быть, на студии передумали и решили вернуться к баскетболу?» — и он включил свой старенький преданный «Горизонт».
Звуки ожили раньше изображения. И пока наливался цветом экран, Феликс услышал диалог — кто-то уговаривал кого-то спрятать какие-то списки… Феликс сел в кресло. Фильм захватил его сразу и намертво. По сюжету герой фильма, популярный тележурналист, заполучил списки людей, готовивших государственный переворот. Боясь оглашения списков, журналиста преследуют люди из Комитета госбезопасности, допрашивают, пытают, желают отнять списки. Военные — большинство из которых, видимо, и входило в те списки — готовятся совершить переворот… Сон героя фильма переплетается с явью… Танки на улицах города. Разъяренные толпы людей с какими-то вывернутыми лицами бушуют на площадях, гремят выстрелы убийц… Страх и предательство. Военные делят между собой власть. Отчаяние кружит над городом… Казалось, тонет в океане громадный пассажирский корабль… От того, что происходило на экране, цепенело сознание, сбивалось дыхание. Страх тяжелил мышцы рук и ног. Отчего возник такой шоковый эффект?! В последнее время возросло ощущение опасности. Слухи обретали реальность, и наоборот — реальность вязла в трясине молвы и слухов. То, что происходило в самой «Кроне», отзывалось слабым эхом глобальных процессов, происходящих в стране, раздираемой конфликтами. Пустые магазины, толпы беженцев на улицах, бандитский беспредел, безденежье и отчаяние людей. И сам город, некогда краса и гордость Европы — Северная Пальмира, — своими обветшалыми домами, разбитыми улицами, словно изнасилованный, лежал под пологом пронзительно прекрасной августовской ночи, прошитой посвистом одинокого соловушки…
В гостиную вошла Лиза, остановилась на пороге.
— Переворот, — Феликс не сводил глаз с экрана.
— Доигрались, — Лиза присела у двери на стул, по-бабьи скрестив руки у груди.
Так они просидели до конца фильма. Тихо, неподвижно. И еще какое-то время, уже перед слепым экраном, казалось, все еще дымящимся смрадом. Подавленные и растерянные.
— Мне страшно жить в этой стране, — проговорила Лиза. — Мы плохо кончим, Феликс, я чувствую.
Феликс подошел к Лизе, обнял ее гибкие плечи. Обычно зеленые глаза жены сейчас посерели, расплылись в тоске. Жалость и нежность овладели Феликсом…
— Уедем из России, Феликс, — продолжала Лиза. — Ты талантливый, умный. Я тоже на что-то еще сгожусь. Да и деньги какие-то есть, на первое время хватит…
— И связи завелись, — в тон подхватил Феликс. Мгновение назад он и не думал об этом.
— Выплывем, Феликс, не пропадем, — Лиза прикрыла ладонь мужа длинными холодными пальцами. Феликс встряхнул головой, отгоняя наваждение.
— Ладно! Что это с нами? А все фильм… Пошли спать, Лиза, пошли спать. Второй час ночи. Не думаю, что все так страшно. Кино, вино и домино.
— Страшно, Феликс. Проклятая страна. И вся история ее — сплошная кровь, зависть, пьяные драки. Все люди живут как люди, только мы словно Богом прокляты. Столько лет прошло после войны, вся Европа встала на ноги, а мы только злобой исходим и в собственном дерьме копаемся, — полушепотом торопилась Лиза. — Недаром отсюда бегут.
— Перестань, перестань, — растерялся Феликс. — Что ты так, на самом деле? Не все бегут… Пошли спать… Куда бежать? Из своей страны!
— Мы не любим свою страну, мы не любим то, что называется Россией. Тех, кто ее любил, давно уже извели. Мы любим себя на этой территории. Только самих себя, такой у нас характер. А говорим, что любим Россию. Такие мы люди… Назови среди наших лидеров хотя бы одно уважаемое имя? Все они или бывшие коммуняки-перевертыши с оловянными глазами и тряпичной душой, или новоявленные демократы со звериным обонянием — чуют стервятники, что пришло время охоты. Что можно поживиться, сорвать куш на всю оставшуюся жизнь. Сейчас время гиен, Феликс… И я очень боюсь, — голос Лизы стал стихать. — За тебя боюсь, за Игорька…