— Слушай, жена, а ты ведь очень высокая, — проговорил Чингиз. Наргиз засмеялась и поцеловала его в губы.
Кольца пришлись в самую пору, — этой проблемой занималась Марина Петровна, осечки быть не могло.
Неистово буянил на своей скрипке «Паганини», словно вызвал на дуэль дворцового тонмейстера, начальника всех свадебных маршей и вальсов. Пушечно хлопали бутылки с шампанским. Молодые люди в черных вечерних костюмах осыпали новобрачных цветами. Холодные вспышки фотоблицев озаряли парадную лестницу, сооруженную архитектором фон Гогеном аж в 1896 году. Поцелуи и поздравления навевали сходство с платформой Московского вокзала перед отходом поезда…
— Поехали к нам, выпьем-закусим, — приглашала Наргиз. — Будет наша маленькая свадьба, репетиция перед большой. Тем более у меня сегодня день рождения.
Инга пожимала плечами и оглядывалась, разыскивая в толпе Рафаила.
— Не знаю, как Рафаил, — говорила она.
А Наргиз уже подхватил водоворот знакомых и друзей. Выбрав момент, Рафинад отвел в сторону Чингиза: — Слушай… кто-нибудь нас подвезет на фирму?
— Я попрошу, — ответил Чингиз. — Я хочу тебя спросить: ты не обращал внимание — пришли платежки от «Катрана»? Должны были прийти.
— Из «Катрана»? — изумился Рафинад. — Ты что?
— Да. Я имею сведения. Если не пришли, то вот-вот придут.
— Ого?! — с шутливой растерянностью произнес Рафинад. — И ты об этом думал во время регистрации?
— Нет, я думал о другом, — Чингиз казнил себя за несвоевременный и неуместный разговор, но ничего не мог с собой поделать, никакого удержу. Обида повелевала им сейчас, обида, словно нервный тик, была сильнее разума, сильнее воли. — Я думал о том, как ты меня кинул с этим Гордым, на виду у всех. И о том, что я не хочу ходить в одной упряжке с «Кроной» после всего, что произошло.
— Ну, знаешь… Вольному воля, — огорченно и ошарашенно произнес Рафинад. — Если ты сейчас, в этом месте? Значит, припекло тебя сильно. Организуй свою бухгалтерию, субсчет у тебя есть. Пожалуйста, я не против.
— Ты меня не понял, — упрямо проговорил Чингиз. — Я хочу вообще выйти из «Кроны». Хочу организовать свою фирму, как хотел с самого начала.
— И чтобы сообщить мне об этом, ты устроил свадьбу? — Рафинад отодвинул плечом Чингиза и прошел вперед, через бульвар, разделяющий улицу Петра Лаврова на две части.
Его окликнула Инга. И дальше они шли уже вдвоем, как случайные прохожие, не имеющие никакого отношения к тому, что происходит в особняке архитектора фон Гогена.
Некоторое время Чингиз еще различал их фигуры, потом потерял. Чингиз был спокоен, совершенно спокоен. Он взобрался на гору, теперь ему предстоял спуск, в свое удовольствие, с упоительным холодком в груди…
Кто-то тронул его за рукав. Чингиз обернулся. Позади него стоял Ашот Савунц с большим бумажным мешком.
— Хозяин, кому отдать обувь? — Яркий галстук сползал по груди Ашота из-под воротника с расстегнутой верхней пуговицей. — Все сделал, как обещал, хозяин. На каждой стельке портрет. Получилось лучше, чем тогда, в Сумгаите, клянусь детьми. А ваша жена получилась просто красавица, клянусь детьми.
Чингиз похлопал по плечу старого сапожного мастера:
— Все в порядке, Ашот, мы еще не такую обувь сошьем, клянусь будущими детьми, Ашот. Отнеси в машину, поедем домой, выпьем, покушаем. Там и покажешь всем.
— Слушаюсь, хозяин, — улыбнулся Ашот Савунц, великий мастер сапожного дела.
Ашот был первым, кто когда-то назвал Чингиза Джасоева хозяином. И Чингиз это помнил.
Нередко ценность потери постигается через бесполезность приобретения. А приобретение, так истово желанное, теряет привлекательность, едва столкнешься с его реальным воплощением.
Рафинад свирепо желал, чтобы Чингиз прошел через все это и приполз назад, в «Крону», смиренный и покорный.
Выбравшись из метро на канале Грибоедова, Рафинад поостыл, черты лица его разгладились.
— Чингиз выходит из «Кроны», — произнес он.
— И хорошо, — спокойно ответила Инга. — Вам тесно вместе. И первым это понял Феликс.
— Первой это поняла Лиза. Надо было тебя познакомить с женой Феликса.
— Не надо. Я часто составляю представление о мужчинах по их женам. Мне бы не хотелось ронять Феликса в своих глазах. Вот Чингиз в моих глазах сейчас вырос, это определенно. Он вообще человек незаурядный.
— Когда-то ты ему нагадала пустую личную жизнь. И только деньги.
— Помнишь? — Инга сдержала шаг и косо посмотрела на Рафинада. — Странно, что ты запомнил. Это было так давно.
— Запомнил, потому как мне тогда ты почему-то гадать отказалась. Значит, Чингиз — человек незаурядный. А я? Если судить по женам?
— Ты? — Инга замялась. — Что тебе написал в записке Гордый?
Рафинад не ответил. Его удивляла обыденность толпы на Невском, словно ничего особенного и не происходило. Неужели и у Мариинского дворца так ничего и не изменилось с утра? А он, поддавшись панике, решил по примеру знакомых бизнесменов послать сотрудников на защиту Ленсовета, но против кого?!
— Не знаю, что Гордый там тебе написал, — произнесла Инга, но ты понял, что без Гордого тебе будет туговато на фирме.
— Если фирма скоро не провалится в тартарары, вместе со всей страной, — бросил Рафинад. — А может, мы напрасно паникуем — обычный день, обычные люди.
— Все только начинается, Рафаил, — не согласилась Инга. — Все как испуганные зайцы…
Они приблизились к воротам фирмы, из которых выходил Гордый. Шеф отдела безопасности остановился, поджидая генерального директора.
— В двенадцать часов вновь транслировали выступление коменданта. Вы не видели?
— Нет. В двенадцать мы были во Дворце бракосочетаний, — ответила Инга.
— Ах да, — покачал лысиной Гордый и усмехнулся.
Инга осталась на фирме ждать ксероксы, а Рафинад с Гордым направились к Исаакиевской площади.
— Есть сведения, — проговорил Гордый, — что командующий отдал приказ ввести в город бригаду воздушно-десантных войск и разместить их рядом с управлением милиции, на Каляева.
— А что милиция? — Рафинад был несколько обескуражен осведомленностью Гордого.
— Милиция вроде отказывается подчиняться коменданту. Начальника управления вызвали на ковер к коменданту, — ответил Гордый.
Они остановились у перехода, пропуская умытый чистенький троллейбус, что беззаботно шел по своему маршруту…
— Ну… а ваше бывшее ведомство как реагирует? — спросил Рафинад.
— Мое ведомство — сложный организм. Внешне пока не очень проявляет себя. Но такая деталь: утром было совещание у начальника управления госбезопасности. Кто-то из присутствующих высказал мнение, что происходит государственный переворот, на что начальник управления ответил: «Похоже, именно так. А ссылка на болезнь Президента весьма сомнительна…» Во всяком случае, дополнительное оружие своим войскам пока не раздали, да и казарменное положение не объявлено.
— И то слава Богу, — ответил Рафинад. — Неужели в город введут войска? Ведь это уже мятеж.
Они вышли к гостинице «Астория». Легкий ветерок остужал и без того ненавязчивое солнышко. Громада Мариинского дворца раскинула свои пределы, замыкая просторную площадь с угрюмым всадником в центре. Всадник, на коне-тяжеловесе, пытался доскакать до Исаакия и остановился, завороженный дивной красотой собора. Народу перед дворцом значительно прибавилось. Кое-где даже мелькали плакаты, чего утром Рафинад не заметил.
— Послушайте, Семен Прокофьевич, — не удержался Рафинад. — Мне хочется знать, откуда у вас сведения о моих бывших планах в бизнесе?
— Чистая случайность, — охотно ответил Гордый. — Как-то в выходной я выбрался в Кавголово…
— Все понятно, можете не продолжать, — махнул рукой Рафинад. — Значит, вы тоже пользовались услугами гостиницы при лыжном трамплине, у моего родственника?
— Всякое бывало, — засмеялся Гордый. — Ничто человеческое мне не чуждо.
— Теперь понятно, почему Комитет очистил от вас свою масонскую ложу.
— Ну, не скажите, — продолжал смеяться Гордый. — Они, Рафаил Наумович, избавились от меня совсем по другой причине. За добросовестность и преданность делу, как ни странно. Вы ведь тоже хотели меня уволить из-за преданности власти. Мои исполнительность и усердие были не по душе кое-каким влиятельным чинодралам. Я им задавал работу. Все началось с Египта. Я доложил о том, что. работа наших некоторых советников вызывает возмущение у египетского правительства. На мой доклад не обратили внимание. А когда Садат вытурил наших из Египта, перепугались чинодралы, решили избавиться от меня, как от свидетеля их служебного провала. Правда, дали поработать в Афганистане, курс на мое изгнание уже взяли. Думали, я не вернусь из Афганистана, погибну… Так что ваша реакция на мою дотошность в работе меня не удивила, Рафаил Наумович.
Они остановились на мосту, прильнув спинами к каменным перилам.
— Раньше я был кучеряв, Рафаил Наумович, шевелюру было под фуражку не загнать. А после Египта стал лысеть. Алабация называется болезнь, полное облысение. Так что память о прошлом осталась на всю жизнь. Но, к счастью, не в назидание.
Они еще немного постояли, вскинув к солнышку лица.
Рафинаду казалось, что Гордый хочет еще что-то сказать. Бывает так у замкнутых людей, раскрылась какая-то шторка в душе. Или слишком густел летний легкий воздух, пахнущий нагретым асфальтом и водой. И в густоте этой ноздри уже улавливали горклый запах пороха, ржавой проволоки и псины. В такие минуты, как перед сражением, тянет говорить откровенно.
— Вы хотите еще что-то сказать, Семен Прокофьевич? — мягко спросил Рафинад.
— Да, хотелось бы, — казалось, Гордый обрадовался вопросу. — Но есть некоторые тактические соображения.
— ?!
— Мне стало известно… В Мариинский дворец органы заслали своих людей. Сами заслали или по указанию обкома, не знаю.
— Зачем? — быстро спросил Рафинад.
— На случай, если в Москве возьмут верх путчисты, — ответил Гордый. — Чтобы немедленно арестовать депутатов, мэра. А может, и хлопнуть в суматохе.