— Кстати, я во дворце видел Феликса Евгеньевича, — вспомнил Гордый. — Издали. Он, вероятно, не знает, где размещается «Крона» со своими ксероксами.
Рафинад тотчас отправился искать Феликса.
Он шел сложными коридорами, заглядывал в помещения, спрашивал знакомых. Знакомых оказалось довольно много, почти весь бизнес-клуб. Чертовски хотелось есть. Еще хотелось где-нибудь спрятаться и поспать часок. Вторые сутки без сна…
Впереди, из бокового предела, в коридор вышли двое. В одном из них Рафинад сразу признал узкоплечего, похожего на подростка, полковника, начальника управления милиции, второй был незнаком. Шли они широким шагом, торопились. Стены коридора с предательской акустикой доносили их слова… «Сколько времени вы сможете оборонять дворец?» — спросил незнакомец. «Недолго. Против танков и солдат не более часа, — ответил полковник. — Час, не больше. Будут тысячи жертв. Да и сама милиция может расколоться на два лагеря, не все поддерживают демократов». — «Приходили специалисты с кафедры фортификации военного училища имени Комаровского. Предлагали план возведения баррикад, чтобы задержать танки. Надо срочно этим заняться, — говорил незнакомец, поспевая за шустрым полковником. — В крайнем случае будем перебираться на Васильевский остров, поднимем мосты». — «А что дальше?» — спросил полковник. «Что, что… А хрен знает что. В Москве танки на Краснопресненской набережной. Наши депутаты требуют у мэра оружие. Мэр не решается, говорит, оружие раздадим, а потом, когда будем живы, как соберем?»
Полковник и его спутник свернули в боковой коридор. «Да, делишки, — подумал Рафинад. — Хорошо, Ингу удалось отправить в магазин, пусть там отсиживается. И родителям бы надо позвонить».
Рафинад жил у Инги, в ее комнате с окнами на фабричную стену. Изредка звонил родителям. Отношения налаживались — мать уже не рыдала в трубку и называла Ингу по имени, но ни в чем нельзя быть уверенным, зная характер бывшей солистки Ленконцерта…
Рафинад толкнул приоткрытую дверь, просунул голову в комнату. Трое мужчин в одинаковых комбинезонах играли в домино. Костяшки со стуком ружейного затвора плюхались на голый стол. Вид мирно игравших людей произвел на Рафинада странное впечатление.
— Четвертый не нужен? — спросил он, разыскивая взглядом телефон.
— Не нужен, — сидящий спиной к двери не обернулся.
— Можно я позвоню? — Телефон стоял на подоконнике.
— Звони, — разрешил второй игрок, в очках. — Хоть в Чикаго звони, — он яростно пришлепнул костяшку и подтянул ее к торцу вихлястой конструкции. — Тариф!
— Ну, кто там побеждает: красные или белые? — бросил в пространство третий игрок, в кепке.
— А вам желательно кто? — Рафинад боком присел на подоконник и придвинул телефон.
— Нам один черт. Хоть белые, хоть красные. Все равно, как живем, так и будем жить. Потому как мы не Германия и не Япония. Мы великая Россия, — произнес тот, кто в очках.
Рафинад набрал номер домашнего телефона. Длинные гудки вызова убаюкивали. Он слушал гудки в полудреме, еще бы — вторые сутки не спит.
— Курить есть что, гость? — спросил тот, в кепаре.
— Найдется. — Рафинад положил трубку, достал пачку «Мальборо» и стукнул по донцу коробка, выбивая сигарету.
— О… наша марка, — одобрил очкарик. Он положил домино и вытянул сигарету. — Были когда-то такие папиросы, «Наша марка».
— Когда-то и рыба была в магазинах, — ответил тот, в кепаре. — А сейчас только полки для мышей.
— Берите, берите, — Рафинад протянул и ему пачку. — Огня нет.
— Огонь у нас свой, — проговорил третий, присоединяясь. Игроки оставили домино и закурили.
— Что хочет новая власть? — Очкарик в наслаждении прикрыл глаза.
— Новая власть хочет, чтобы каждый работяга дымил такими сигаретами, а не стрелял бычки у мусорной тумбы. Вот что хочет новая власть.
Рафинад вновь набрал номер домашнего телефона. И вновь безответные гудки вызова. Странно, мать должна быть дома.
— Вы тут работаете? — спросил Рафинад. — Или тоже из добровольцев?
— Работаем, — ответил очкарик. — Паркетчики мы. Паркет набираем в кабинете. Узорный.
— Так у вас редчайшая профессия, — подластился Рафинад.
— Ну, — согласился тот, в кепаре. — А «Мальборо» куришь ты.
— Не прибедняйся, — осадил очкарик приятеля. — Пил бы меньше.
Вскоре Рафинад узнал, что мастера трудились над паркетом ротонды перед бывшим кабинетом Александра II. Что их согнали с рабочего места в эту комнату, а ведь могли бы огородить часть пола ротонды и класть свой паркет, никому не мешая. Что паниковать-то, людей с рабочего участка сгонять, когда у них обязательства, надо к сроку закончить паркет. Чья там власть придет — все равно паркет нужен. А главная обида в том, что их не пускают в комнату, где они хранили рабочий инструмент, — мол, работы нет, инструмент не нужен. Поставили кругом жесткий контроль, муха не пролетит, куда там пройти рабочему человеку — своих чуть ли не ощупывают…
Рафинад сочувственно кивал — действительно, люди спокойно работали, никому не мешали, и на тебе!
— Ты мне скажи, — проговорил очкарик, вытягивая вторую сигарету. — По какому такому праву мэр забрал себе царский кабинет, а? Что он, наследный прынц? Понимаю, при коммунистах… там произвол и прочее. Но ты себя демократом считаешь! А ведь вроде толковый мужик.
— Что ему, в дворницкой сидеть? — не удержался Рафинад, испытывая симпатию к мэру после сегодняшнего дня. — Иностранцев принимает, делегации всякие.
— Ну и что?! — взвился тот, третий, молчавший до сих пор. — Иностранцев пусть принимает в кабинете царя, пожалуйста, без упрека, пусть глядят на красоту. Но самому-то зачем там сидеть, по какому праву?! За это мы голосовали, глотки драли, чтобы он из царского окна… Или те же депутаты! Такую свару устроили, когда комнаты царские под кабинеты свои делили. Чуть ли не поубивали друг дружку без всякого гекачепе. Как при коммунистах был беспредел — гостей на свадьбах из царской посуды потчевать, — так беспредел и остался. И что их так на царское добро тянет, а? Зависть холопская, что ли? Не хочу я никого защищать, пусть друг у дружки носы отгрызут. — Паркетчик притушил сигарету и подобрал домино в широкую корявую ладонь с узловатыми ревматическими пальцами.
— А по мне, пусть балуются. Не то вдруг надумают себе новые хоромы строить, да почище царских — совсем изведут народ, а так хоть угомонятся. — Очкарик затер сигарету о расколотое блюдце. — Ты, Родион, в леса подайся, не выходи, пока новый Христос на Руси не объявится.
Рафинад снял телефонную трубку и принялся накручивать диск. Никакого ответа. Странно и непонятно. Беспокойство овладело Рафинадом…
Феликса он встретил у пандуса — роскошного настила в западном пределе дворца, что винтовой аллеей вел с первого этажа на второй, специально для страдающей ногами царицы.
— Не мог сообщить на фирму, в какой комнате вас искать? — обиженно произнес Феликс. — Бегаю тут, как пес, ищу.
— Не думал, что вернешься, — ответил Рафинад.
— Ты серьезно? — Феликс возмущенно посмотрел на приятеля.
— Шучу, шучу. Князья Шаховские были кем угодно, только не трусами. — Рафинад радовался встрече, а болтал так, по своей мерзкой привычке, не думая, что обижает. — Пошли; князь. Есть охота. На первом этаже столовая.
— Для всех? — спросил Феликс.
— Сегодня для всех. При жизни не пускали, хоть перед смертью пустят. — У Рафинада было опавшее, серое лицо, вытянутая шея, темные круги под глазами.
— Ну ее, эту столовую, у меня есть что пожевать, — Феликс встряхнул сумку. — Только место подберем.
Подходящее место оказалось тут же, в глубокой глухой нише. В соседней нише спал на спине парень в пятнистой униформе, прикрыв лицо беретом. Затылок парня упирался в автомат, покрытый для мягкости носовым платком, сложенным в несколько раз. Одна нога была согнута в колене, другая свисала…
Рафинад рассказал Феликсу обо всем, что с ним происходило все это время. Весть, что Чингиз отделяется от «Кроны», Феликс встретил без особого удивления, буркнув под нос, что этого признания он ждал второй год, со дня основания «Кроны». И смирение «Катрана» его не ошарашило.
Феликс был во власти своих дум.
— Тогда поговорим о самом важном. — Рафинад наблюдал, как Феликс извлекает из сумки пластиковый пакет.
— С пафосом? — Феликс зашуршал пакетом, выуживая бутерброды.
— С пафосом, — кивнул Рафинад.
— Если с пафосом… Когда я продирался сюда, ко дворцу, по завалам баррикад…
— Каких баррикад? — перебил Рафинад. — Я шел сюда часа три назад…
— Здрасьте! На углу Гороховой и Гоголя. Шурум-бурум. Троллейбусы, автобусы, грузовики, какие-то ворота, металлические кровати, доски… Вот, разодрал штанину о какую-то железяку… Так вот, когда я сюда продирался, я подумал: неужели к чертовой бабушке полетит все, что мы строили несколько лет! Неужели опять возьмет верх паскудство и мы, нормальные, толковые люди, будем жить, как бестолковые и ненормальные? Такая злость меня взяла на всех этих политических пустобрехов, говорунов, карьеристов и трепачей. Захотелось взлететь над Исаакием, над Невой, над страной и громом заорать: «Е… вашу мать!»
— Давай без пафоса, — перебил Рафинад.
— Да посмотрите вы на себя, — продолжал Феликс, — на ваше никчемное, мерзкое, маленькое существование! Почему вы считаете, что люди должны ползать под вашим ничтожеством?! Ради ваших глупых, спесивых жен, ваших заносчивых детей, ваших мужиков с оловянными глазами, вечно в каком-то перманентном подпитии…
— Они что, педики? — вновь перебил Рафинад.
— По шее дам, не перебивай, — осадил Феликс и продолжил: — Ради ваших дач, домов, кресел, поездок за рубеж… Не знаю, что еще! Почему серое вещество нашего мозга, наши руки, наши мышцы должны работать на ваше крысиное паскудство? По-че-му?! Почему в других странах люди улыбаются, спокойно спят, сытно едят? Прочему мы годами должны жить в это ин-те-ресное время?! Оно интересное только для вас. Мы хотим жить в нормальное и спокойное время. Почему?! И такая меня обуяла злость на эту несправедливость. Подумать только: я должен прятать документы, бояться новых репрессий, раскулачиваний, лагерей, ссылок… Бояться голодной и завистливой толпы, которая верхом своего блага считает набитое картошкой брюхо, — так ее воспитали эти сукины дети. Народ не видит дальше собственного носа. Не понимает, что наш труд ему во благо. Пусть не сразу, не завтра, но послезавтра уж точно. Как они не видят, что те, кто нас сегодня упрекает в богатстве, обливает грязью, сами имеют все, в чем нас попрекают?! Только в отличие от нас уворованное, стибренное, слямзенное…