Феликс умолк, вобрал голову и проговорил глухо, устало:
— Понимаешь, Рафа, я ни черта не боюсь… за своих близких беспокоюсь, а за себя не боюсь. И то, что здесь может скоро начаться, во мне даже вызывает какое-то нервное упоение. Но до омерзения противно вновь сталкиваться с человеческой тупостью. Неужели и мне придется, как и моим предкам, если останусь жив, покинуть эту землю и бежать куда глаза глядят?
— Правильно говоришь, мужик! — послышалось от соседней ниши. Парень в «афгане» сидел в нише, как кукушка в часах, свесив обе ноги в черных тяжелых ботинках. — Правильно! — кивнул он крупной круглой головой, стриженной под «бокс». — Извини, я все слышал. Пронял ты меня, мужик… Вот, к примеру, я, Серега Минаев. Год меня харили в Афганистане, еле убрался живым. Служба не кончилась. Направили под Москву. А там генерал нас к себе на участок отвез, дачу строить. Хоромы почище царских ему отгрохали. В демократах ходил генерал, в Верховном Совете голос имел, в ложе сидел, сам видел по телику. А мы, как папы Карлы, с утра до ночи вламывали. Афганистан вспоминали, как санаторий. Еще его жена, курва, помыкала… Теперь генерал в гэкачепе перекинулся, в Генеральный штаб — в телике его лицо мелькнуло. Не паскуда? — Воин умолк, постукивая пятками ботинок о стену.
— Ну и что, Серега Минаев? — спросил Рафинад.
— Что, ну и что? — ответил воин Серега. — Ничего. Комнату дали недавно, восьмиметровую, в коммуналке.
— Вот видишь, — силился понять логику Сереги Рафинад.
— Так я пришел в жилищный фонд, в форме, с автоматом. Сказал, что я их всех положу, гадов, сколько можно мурыжить! По всем законам должны дать площадь. Живу у друга, понимаешь, а сам с ленинградской пропиской.
— Понятно, — пробурчал Рафинад.
— Ни хрена тебе не понятно. Мне и самому не понятно, — вздохнул Серега Минаев. — Ну их всех… И белых, и красных. Правда, комнату дали.
— Так бы и перестрелял? — произнес Феликс.
— Запросто! Довели, — ответил воин. — Потом бы и себя порешил, для равновесия, — он закинул голову и захохотал. Берет, что блином покрывал темя, свалился на плечо.
Засмеялись и Рафинад с Феликсом.
Проходившие мимо люди озирались — нашли место и время веселиться.
Феликс перегнулся и протянул воину бутерброд. Тот охотно взял.
— Вы вот что, — прошамкал Серега набитым ртом. — Начнется заварушка, ко мне ближе держитесь. Прикрою, обучен.
Предложение Сереги тоже почему-то развеселило приятелей.
— Ладно, — сквозь смех согласился Рафинад. — Дашь мне разок нажать курок? А то все обещают, а не дают, — Рафинад хотел еще что-то произнести, но осекся. И выпучил глаза. Торкнул локтем Феликса и повел подбородком в сторону ажурного перехода, что нависал над провалом ротонды.
Пошлепывая ладонью по перилам, вдоль перехода несла свой роскошный бюст бывшая солистка Ленконцерта Галина Олеговна Пястная. И всматривалась вниз, в колобродящую возбужденную толпу.
— Все назад! — произнес Рафинад. — Невероятное видение в царском саду!
— Окликнуть ее? — спросил Феликс.
— Ни в коем случае. — Рафинад и сам еще не успел сообразить, почему он так ответил, как Феликс позвал Галину Олеговну.
Та вскинула красивое широкое лицо, вгляделась, всплеснула руками и заметалась, не зная, как попасть в соседний коридор, проклиная хитрую творческую находку архитектора Штакеншнейдера…
— Знала, что ты здесь! — начала кричать Галина Олеговна, едва приблизившись к нише. — Ни одна драка не обходится без тебя!
— Как ты сюда попала? — продолжал изумляться Рафинад.
— Ты забыл, что твою мать знает весь город, а не только вы со своим отцом-стоматологом. Сказала, что буду петь для защитников демократии, меня и пропустили… Собирайся, пойдем домой!
Рафинад растерянно посмотрел на воина Серегу, перевел взгляд на Феликса. Не мог же он здесь скандалить со своей экзальтированной мамашей…
— Спасибо тому человеку, который сидит у тебя в конторе. Он так и сказал: «Идите, мадам, спасайте сына!»
— Остроумов, что ли? — Рафинад посмотрел на Феликса, перевел взгляд на мать. — Это наш главбух. Он раньше работал в КГБ.
— Там тоже были люди с душой! — отрезала Галина Олеговна. — Вставай, пойдем домой. Делай что хочешь, водись с любыми женщинами, я все вытерплю, но сейчас ты встанешь и пойдешь домой.
— Мама, — Рафинад затравленно озирался. — Ты не в себе.
— Он тоже так сказал, твой отец! Хлопнул дверью и ушел из дома. А у меня один сын, — Галина Олеговна приглушила голос. — Кого ты собираешься здесь защищать?! Пусть они ломают друг другу головы. Ты уедешь отсюда, из этой сумасшедшей страны. Или я покончу с собой, на ваших глазах — твоих и твоего отца. Уедешь! Как все умные люди.
Голос бывшей Солистки Ленконцерта стал привлекать внимание. И вид ее — голубое платье-балахон с темной накидкой на высокой груди — тоже притягивал любопытные взгляды…
— Мне снятся плохие сны, Рафик. У меня дурное предчувствие, — продолжала бушевать Галина Олеговна. — Посмотри на свой вид, тебя уже не надо убивать.
Отвернувшись, Феликс едва сдерживал смех — он не мог спокойно слушать Галину Олеговну.
Рафинад поднялся, решительно подхватил мамашу под локоть и сделал несколько шагов.
— Да-а-а, — вздохнул Серега Минаев и, помолчав, неожиданно добавил, искренно, без тени двусмысленности: — Я бы не отказался от такой мамаши… А кем он работает? Твой друг.
— Генеральный директор крупной фирмы.
Воин недоверчиво посмотрел на Феликса — шутит, нет?
— А ты?
— Я — банкир. Президент банка.
Воин Серега Минаев заерзал, втираясь в каменную плиту ниши. Склонил тяжелую голову с широким бочковатым лбом и с вывертом взглянул на Рафинада. Тот возвращался к нише, но уже один.
— Обещал через час вернуться домой, — мрачно сообщил Рафинад и развел руками, мол, что делать — мать есть мать.
Домой Рафинад вернулся через двое суток.
Глава седьмаяПОСЛЕДНИЙ ШЛАГБАУМ
Ночь черной паклей обложила немытые стекла, отчего переплеты рамы окна светлели, казались тонкими, ненадежными.
Егор Краюхин провел пальцем по щербатому дереву. Краска стручками посыпалась на подоконник. Выдавить раму ничего не стоило…
Дурные мысли владели отставным сержантом милиции, особенно когда наступала ночь. Страх превратил его сердце в тряпку, сводил спазмами живот.
Началось с того, что соседка — старушенция Агафья Львовна — явилась домой и, не здороваясь с Краюхиным, прошла в свою комнатенку и затихла. Недоброе охватило Краюхина, такого век не бывало. Помыкавшись по квартире, Краюхин постучал бабке, спросил, не заболела ли, может, в аптеку сбегать? И тут случилось и вовсе невероятное — старушка прокричала, чтобы он, «фараон проклятый», убирался с ее глаз, что видеть она его не может, как земля еще держит таких негодяев! А назавтра, вернувшись домой, Краюхин увидел у порога своей комнаты трамвайную электропечь, ту самую, что он доставил ей в подарок кости греть зимой. И как старушенция выволокла эту бандуру, непонятно. Видно, особая ненависть придала ей силы. Краюхин поднял скандал. Соседка тут и раскололась. Она кричала, что Егор, сукин сын, подвел ее племянника под самоубийство, хорошо, врачи спасли парня. Что все вытрясли из него Егоровы дружки-приятели, что она бы заявила куда следует, да племянник наказал молчать. Но ничего, Бог все видит, Бог отомстит Егорке и его дружкам, «попомнишь, фараон». Так и сказала старая…
Словом, жил Егор Краюхин в своей квартире, как во вражьем стане. И все бы ничего, да вот две недели, как не звонил ему Халдей, Ангелов порученец. Никаких заданий не давал, не беспокоил. Егор как-то не выдержал, сам позвонил, справился о житье-бытье, Халдей что-то промямлил, скомкал разговор. Звонил Егор и Парамоше, старому своему дружку, бывшему проводнику, приятелю Вероники. Интересовался гонораром. Была договоренность, что Парамоша ему передаст деньги за услугу, за то, что указал чеченам место, где прятался от них Женька Нефедов. Но Парамоша шел на разговор неохотно, говорил, что, пока терпила сполна должок не уплатит чеченам, неясно, сколько Егору отвалится за наводку. Уже тогда недоброе предчувствие охватило Егора — где-то что-то сбоило…
Тоска скручивала Егора, предчувствие плохого. Он и к окну своему примеривался — если что, выбросится из окна, разнесет эти хилые оконные переплеты и бросится вниз. Хотя, честно говоря, никогда он на это не решится, а думал так, сам не зная почему, из какого-то окаянства и бравады. Теплилась в душе надежда, что все обойдется, что предчувствия его обманывают, и никто не придет к нему сводить счеты за поступок его алчный. Верно говорят, что жадность фраера сгубила…
Егор сел за стол, придвинул банку с тушенкой. Еще утром вскрыл банку, да так и оставил, весь день никакого аппетита. Тушенка отдавала запахом жестянки, надо было переложить в стеклянную посуду, да упустил как-то.
Царапая дно, ковырнул вилкой, поддел склизкое красноватое мясо, отломил горбушку и начал медленно жевать, роняя крошки в давно не стриженную бороду.
Приподнялся, включил телевизор и снова вернулся к столу. Показывали хронику минувших событий. Похороны трех парней, погибших в Москве во время путча.
Егор смотрел на безбрежное людское море и подумал: не поехать ли ему в Москву? Прямо сейчас. Взять деньги, слава Богу наработал, сесть в поезд и дунуть в Москву. Пожить там какое-то время, затеряться, успокоить нервы. Тем более и с Вероникой что-то в последние недели он стал часто ругаться, даже не знает, где она сейчас, его зазноба, — в городе или в поездке… Так думал Егор Краюхин, зная, что никуда он не поедет, будет сидеть дома и по-черному тосковать, мучаясь неизвестностью.
Егор выключил телевизор и отправился на кухню ставить чайник на плиту.
С тех пор как сложилась эта запутанная история, Егор с опасением проходил мимо телефона, ожидая от него неприятных вестей. Подумывал даже отключить на время телефон. Сдерживало то, что Агафья Львовна поднимет тревогу, вызовет монтеров. С д