Егор Краюхин терял присутствие духа.
Вроде неплохо чувствовал себя с утра. Даже взбодрился. Проснулось любопытство человека, знакомого со всякими такими штуками не понаслышке, а в какой-то мере профессионально: и по армии, где Краюхин отслужил в артиллерии, и по милиции. Пусть не впрямую знаком, все-таки человек служивый, не бледнорукий интеллигент, который может упасть в обморок от одной мысли о содержании коробки. Главное — не паниковать, а четко все выполнить. Краюхин даже засек, как далеко можно убраться за полторы минуты нормального шага, — это шестьдесят метров. Не так уж и мало. И держался Краюхин вблизи пакета с особой злостью, усмирял нервы близкой опасностью. Нередко люди слабохарактерные, робкие ведут себя наперекор своей сущности ради какого-то нервного самоутверждения. Поэтому иной раз трусливые по натуре в открытую идут навстречу опасности, стараясь перешибить ситуацию своим порывом. А Краюхин не считал себя трусливым. Как все нормальные люди, избегал опасности в зависимости от ситуации. А ситуация сейчас надвигалась скверная. С каждым шагом. Потому и вял сейчас Краюхин, не в пример своему состоянию до встречи с владельцем автомобиля у выхода из подземного перехода станции метро «Московская»…
Тем временем Рафинад загнал автомобиль во двор, к служебному входу. Чувство брезгливости от своего недолгого пассажира не оставляло Рафинада. Он даже не мог понять почему. Возможно, сказывалась стойкая неприязнь к неопрятным, наглым и крикливым рок-музыкантам, на сходство с одним из которых намекнул незнакомец.
Инги в магазине не было. Продавец Фима известил, что звонили из Ленсовета, просили срочно забрать ксероксы, им необходимо освободить помещение. Вот Инга Михайловна и поехала за ксероксами с Садчиковым.
Рафинад ушел в кабинет заведующей. Он давно намеревался просмотреть бухгалтерскую отчетность магазина, провести внутреннюю ревизию. Пожалуй, сейчас самый подходящий момент.
— Вам принести кофе? — крикнул вслед продавец Фима.
— Свари, но чуть позже, — ответил Рафинад.
Фима вернулся к прерванной работе — он складывал коробки с аппаратурой к стене: заведующая просила освободить площадь. Фима давно полагал, что его работа в магазине — насмешка судьбы. Тем более в таком забытом Богом уголке города, на окраине, где живут в основном люди среднего достатка. И в магазин, где продают дорогую аппаратуру, наведываются лишь особые покупатели, по рекламам и объявлениям, а так — шаром покати, как сейчас…
Коробки только с виду казались тяжелыми, на самом деле они весили немного, а вот объемом они были будь здоров, неудобно ворочать. Поэтому Фима расставлял их довольно небрежно, в надежде, что вернется Садчиков, поможет.
Вспомнив про обещанный директору кофе, Фима направился в служебный закуток, где хранилось все необходимое — кофеварка, печенье, сахар… И тут Фима услышал бархатный звон дверного колокольчика. Фима взглянул на зеркальце. Система зеркал была так хитро продумана, что из закутка отлично просматривался торговый зал. И Фима с Садчиковым забавлялись, наблюдая поведение людей при виде пустого зала, набитого аппаратурой. Одни тотчас выметались на улицу, подальше от греха, другие воровато озирались. Особенно любил Фима появляться в самый момент, когда ему казалось, что в голове посетителя зреют зловещие планы…
Сейчас зеркало вобрало в себя мужчину среднего роста, с небрежной хипповатой бороденкой и усами. В руках мужчина держал сумку.
Мужчина огляделся, оставил сумку на коробке с телевизором и принялся разглядывать товар…
Егор Краюхин шел вдоль стеллажей, взирая на выставленную аппаратуру.
Тихо тренькнула где-то водопроводная труба. Залаяла с улицы собачка, видно небольшая, — лай звучал быстрый и высокий, словно собачка торопилась отчитаться. И вновь тишина…
Зачем тянуть, испытывать повторно судьбу. Момент на редкость подходящий — пустой торговый зал.
Краюхин вернулся к коробке с телевизором, на которой он оставил сумку. Краюхин уже много раз отрабатывал все движения. Раскрыть сумку и снять картонную покрышку было делом секунды… Но есть моменты, когда секунда растягивается в вечность, — так казалось Краюхину, пока его пальцы не коснулись холодного кругляша… «Все! Нажимаю и ухожу, нажимаю и ухожу», — ворочалось в сознании Краюхина тупым приказом. Он медлил, затравленно озираясь, словно ждал кого-то… «Нет, не смогу, не смогу», — говорил он себе, чувствуя, как кнопка медленно продавливает стеариновое масло…
На стекло наружной уличной двери наплыла чья-то тень. Одновременно в глубине торгового зала, за драпировкой перегородки, что-то упало и покатилось, как падают крышки с чайника или с кастрюли. И тотчас разнесся мягкий звон входного колокольчика. Краюхин его не слышал, он его почувствовал… Тень со стекла сползла, принимая очертания женской фигуры…
Но Краюхин уже не мог сдержать движение пальцев. Пальцы жили отдельной жизнью. Всю тяжесть тела Краюхин перенес на свою руку, зарытую в пластиковый мешок…
Взрыв — резкий и короткий, приглушенный извилистым коридором и толстой кладкой стен, — сорвал Рафинада с кресла у стола заведующей. Он бросился к выходу и, спотыкаясь о стыки дощатого настила, метнулся в торговый зал. Ноздри вбирали горклый запах, а в ушах бился крик и мат.
Вломившись в зал, он увидел Фиму, который, согнувшись, стоял у развороченной стены.
— Что случилось?! — чумея, заорал Рафинад.
Прыжком он очутился рядом с Фимой. Тот приподнял за плечи лежащего на полу мужчину. Голова мужчины висела на вывернутой шее и была залита кровью. А лицо, чистое и бледное, зарылось в венок из бороды и усов. Рафинад с изумлением узнал того самого пассажира, которого подвозил к Московскому шоссе… «Он сунул руку в сумку. И сразу взрыв. Все на моих глазах… Сунул руку в сумку и сразу взрыв», — в исступлении бормотал Фима белыми губами… И в этот миг в сознание Рафинада прорвался крик Садчикова.
Обернувшись, Рафинад увидел осевшее на пол вдоль прилавка тело в синем платье. От задранного подола в каком-то неестественном изломе как бы плыли белые ноги. А голова Инги, круто откинутая назад, выпятила вверх подбородок.
Рафинад бросился на колени и продел ладони под шею Инги. Пальцы приняли теплую мокроту. Рафинад вытянул руку, вся ладонь была в крови.
Инга приоткрыла глаза.
— Больно, — прошептала она, — очень больно, — и вновь опустила веки.
Здоровяк Садчиков протянул руки под распластанное тело и выпрямился.
Фима придержал перекосившуюся дверь.
Рафинад поддерживал голову. Кровь вялой пленкой натекала на руки, от ладоней к локтям. Кровь ее пахла корюшкой.
Они шли к машине, у которой проворный Фима уже распахнул двери. Бережно вправляя непокорные руки и ноги Инги в дверной проем кузова, они втроем втащили Ингу на заднее сиденье.
Садчиков прыгнул за руль. Рафинад с переднего сиденья, согнувшись, старался удержать шею и голову Инги. Глаза его заливали слезы, и он плечом пытался их согнать.
Садчиков, беспрестанно бормоча: «Об угол прилавка, головой, я видел», — не отнимал ладонь от мощного клаксона и гнал автомобиль сквозь разноцветные сигналы светофоров…
Инга приоткрыла глаза и что-то прошептала.
Рафинад подал вперед плечи, приблизил ухо к ее губам.
— Видишь… Я все хранила тебя… а сама попалась. Ох, больно…
Инга умерла в машине.
1993–1994 Санкт-Петербург