Но, конечно, коммунистическая власть не могла отдать на откуп частнику идеологическое сопровождение вопросов жизни и смерти. Новым, официальным погребальным обрядом стали «красные» похороны «жертв революции», начало которым было положено 10 ноября 1917 г. Формирование Красного пантеона в Москве первоначально ограничивалось братскими могилами погибших за советскую власть. Постепенно пантеон дополнился Мавзолеем Ленина и 12 отдельными захоронениями за ним, колумбарием в Кремлевской стене и могилой Неизвестного солдата. Но при этом похороны стали разновидностью бытовых услуг только с принятием 10 февраля 1977 г. Санитарных норм и правил устройства и содержания кладбищ, централизовавших систему похоронного обслуживания[524].
Что касается крематориев, то показательно, что первый кремационный центр в Советской России пытались организовать в 1919 г. в митрополичьем саду Александро-Невской лавры в Петрограде, но проект так и не был реализован. Мысль о постройке крематория возникла вновь в связи с высокой смертностью от голода и эпидемий и полным упадком кладбищенского хозяйства, в частности с закрытием в 1920 г. двух кладбищ – Александро-Невской лавры и Чесменского. В Москве и Петрограде даже были созданы специальные комиссии для постройки крематориев. Но ограничились бывшей столицей, где начали строить временный крематорий, открытый 14 декабря 1920 г. в здании бань на 14-й линии Василеостровского района. Правда, первая отечественная кремационная печь «Металлург», созданная в марте – октябре 1920 г. профессором В.Н. Липиным, проработала только до 21 февраля 1921 г. После всего 379 сожжений она была остановлена из-за отсутствия топлива. Тогда как начавшиеся в 1920 г. в Москве работы по сооружению крематория на ипподроме в здании электрической станции остановились на стадии фундамента «в силу отрезанности от Запада», а местная инициатива носила скорее чрезвычайный характер. Например, к массовой (1200 человек) кремации умерших от голода были вынуждены прибегнуть жители уральского Белорецка, использовав для сжигания тел переделанную Гофманскую печь для обжига кирпичей[525].
Для сравнения: первый крематорий в мире появился в Милане в 1876 г., затем в 1878 г. – в Германии, в 1885 г. – в Англии и США, в 1887 г. – в Швеции, в 1889 г. – во Франции и Швейцарии, в 1893 г. – в Дании, в 1902 г. – в Канаде, в 1903 г. – в Австралии, в 1907 г. – в Норвегии, в 1913 г. – в Нидерландах, в 1918 г. – в Чехословакии, в 1922 г. – в Австрии, Аргентине, Бразилии, Испании, Мексике, Чили и Португалии. Хотя в России был опыт массового сжигания умерших от чумы в Ветлянке еще в 1876 г., пропаганда кремации началась только в конце 1880-х годов. Впрочем, до революции идея кремации наткнулась на жесткое сопротивление Синода[526].
В 1923 г. по инициативе известного специалиста по кремации Гвидо Бартеля[527] при поддержке наркома здравоохранения Н.А. Семашко[528]была создана группа по пропаганде кремации, а сам Бартель направлен в Германию и Австрию для изучения этого дела. В октябре 1924 г. Государственным институтом социальной гигиены Наркомата здравоохранения в Москве была организована кремационная выставка, которую за 9 месяцев посетили 40 тыс. человек. Правда, основной контингент посетителей дали бесплатные экскурсии по воскресным дням, устраиваемые МГСПС и Главполитпросветом[529].
Наконец, в 1926 г. в столице было начато устройство крематория, открытого на Даниловском кладбище Донского монастыря в следующем году. Под крематорий было приспособлено бывшее церковное здание, а печи и приспособления доставлены из-за границы. Введение «огненного погребения» расценивалось как «культурнейшее орудие в руках нашего государства в борьбе с вековыми предрассудками, суевериями, косностью широких масс населения». Хотя в московском крематории в 1927 г. было сожжено всего 158 человек[530], эти цифры расценивались «для начала деятельности первого русского крематория блестящими». На очереди стояло устройство крематория на территории митрополичьего сада в Александро-Невской лавре в Ленинграде, а в перспективе – «задача насаждения кремации и в других крупных центрах». В частности, предполагалось построить крематории на Кирилло-Мефодиевском кладбище в Харькове и в Ростове-на-Дону. В Тифлисе сооружение крематория было даже включено в пятилетний перспективный план строительства[531]. Но новый крематорий в Ленинграде был открыт только в 1973 г. Да и в целом «география» крематориев до войны ограничилась Москвой и Ленинградом, и только в 1983 г. список городов, имевших крематорий, пополнился Свердловском.
Еще перед открытием московского крематория высказывались сомнения относительно его пропускной способности. Действительно, если смертность в Москве в среднем составляла 27 тыс. человек в год, пропускная способность открывавшегося крематория не превышала 6,5 тыс. человек в год. Даже при допущении, что «огненное погребение» распространится на 50 % умерших, очевидной была необходимость строительства в ближайшее время еще одного крематория[532]. Но второй крематорий открылся на Николо-Архангельском кладбище лишь спустя 45 лет. В 1985 г. крематорий появился на Митинском кладбище, а через 3 года – на Хованском.
Впрочем, количество сожжений в единственном до войны московском крематории росло из года в год. Так, в 1927/1928 хоз. году было 3162 сожжения, в 1928/1929-м – 5001, в 1929/1930-м – 6010. Однако в 1928 г. удельный вес подвергшихся кремации среди всех умерших в столице составил всего 14,5 %. И самое главное: 70 % прошедших через крематорий составляли «административно сожженные»: мертворожденные, после судебных медицинских вскрытий, выкидыши, безродные и т. п. Не спешили предаться «огненному погребению» даже коммунисты: удельный вес членов ВКП(б), кремированных в московском крематории в 1928 г., составил менее четверти всех сожжений. Даже в 1931 г. Москва, как уже отмечалось, оставалась единственным городом в СССР с крематорием. Хотя с пуском последнего в Москву стали «совершать паломничество» отдельные представители крупных городов Союза (Тулы, Харькова, Ростова-на-Дону, Свердловска и др.), дальше намерений дело так и не пошло[533].
Не в лучшем состоянии находилось перед войной и кладбищенское хозяйство. Архивные документы позволяют увидеть, что в 1939 г. «кладбища, в культурном содержании которых заинтересованы миллионы населения, во многих городах, не говоря уже о селах и деревнях… загажены, не благоустроены, чем вызывают справедливое недовольство трудящихся». Впрочем, речь шла не столько о приведении кладбищ в порядок, сколько о возможности разбить на занятых ими местах сады и парки. Подобные планы руководством Наркомата коммунального хозяйства РСФСР считались не только «практически целесообразными», но и «политически необходимыми»[534]. На пересечении идеологии и прагматики рождалось новое, далекое от православной традиции отношение к смерти. Однако нет оснований считать ликвидацию захоронений в городской черте и пропаганду кремации только проявлением атеистической политики коммунистической власти. Эти меры, помимо удара по Русской православной церкви и другим религиозным конфессиям, диктовались нехваткой площадей под застройку и задачей придания советским городам современного облика.
Глава 7Городское гостиничное хозяйство 1920-1930-х годов
Гостиницы… больше значат в народном быту, чем вы думаете: они выражают общие требования, общие привычки…
Если рассматривать городскую повседневность как «взаимодействие между городской средой и городским населением с целью удовлетворения его разноуровневых потребностей»[535], то гостиничное хозяйство предстает важным элементом городской инфраструктуры и показателем обустроенности социального пространства города. При этом, согласно отраслевой специализации[536], гостиничное хозяйство (кроме курортных и туристических зон) относится к «градообслуживающим» отраслям.
История отечественных гостиниц своими корнями уходит в XIX столетие. Например, в Москве уже в 1818 г. существовало семь гостиниц, не считая постоялых дворов и трактиров с номерами. Перед Первой мировой войной в городе было, по разным данным, около 240–250 гостиниц, меблированных комнат и подворий. В свою очередь, в столичном Санкт-Петербурге в начале XX в. функционировали 325 гостиниц. В 1910 г. в империи, помимо постоялых дворов и номеров при трактирах, насчитывалось 4685 гостиниц[537]. При этом все они принадлежали частным лицам. Появлению городских (муниципальных) гостиниц Россия была обязана большевикам.
Начавшаяся мировая война приостановила развитие гостиничного хозяйства как в Москве и Петрограде, так и на периферии. Более того, перед 1917 г. гостиничное хозяйство пришло в полное запустение. Для новой власти выходом из создавшегося положения виделась национализация гостиниц (в основном небольших) и передача их в ведение местных органов власти. Впрочем, получив в наследство от старого режима полуразрушенные гостиницы, советская власть внесла свой вклад в разрушение «индустрии гостеприимства». За годы революции, мировой и Гражданской войн гостиничное хозяйство РСФСР превратилось в «полуразвалины». Часть гостиниц закрылась, другие (в том числе «Метрополь») в силу нехватки жилья были преобразованы в жилые дома. Наиболее оборудованные и крупнейшие из столичных гостиниц стали общежитиями или были переданы различным учреждениям. Некоторые гостиницы были преобразованы в дома советов и дома союзов – своеобразные «общежития» для советских руководящих кадров. Например, «Астория», до октября 1917 г. называвшаяся Петроградской военной гостиницей, в сентябре 1918 г. была переименована в «1-й дом Петроградского Совета»