куда так стремился раньше, когда под любым предлогом втихомолку удирал в соседний городок. А поскольку сразу же после отъезда Бенджамина в Лондон отец оплатил все его долги, о которых только сумел узнать, значит, блудного сына держал дома отнюдь не страх перед кредиторами. А как-то поутру он даже отправился с отцом в поле, и это веселило сердце старика, ибо он верил, что в сыне его наконец пробудился интерес к ферме. Бенджамин же терпеливо слушал рассуждения отца про низкорослых галловеев и огромных шотгорнов, маячивших за соседской изгородью, не проявляя к ним ни малейшего интереса.
— Молочники все ужасные неряхи и воры: молоко, что и без того жиже воды, разбавляют. Зато погляди-ка, масло какое делает наша Бесси — вот мастерица! Да и скотина у нас лучше, чем у многих. А уж молоко! Просто удовольствие даже глядеть. Ну что за радость пить водянистую дрянь, какую дают шотгоны? Сдается мне, это помесь коровы с водопроводным насосом. Нет, наша Бесси славная девочка, экономная и проворная, не чета иным! Я иногда подумываю: может, когда вы поженитесь, тебе стоит забросить все эти законы и заняться торговлей?
Простодушный старик надеялся этим хитроумным способом выяснить, есть ли у него хоть малейшая надежда на осуществление давнишней и самой заветной своей мечты — что Бенджамин оставит судебное поприще, вернется к простой жизни и пойдет по стопам родителей. Казалось, что теперь-то уже все сбудется, поскольку сын не добился успехов в профессии — сам Бенджамин объяснял свой провал отсутствием полезных знакомств, — тогда как дома его ждали чудесные коровы, ферма и умница невеста, а Натан мог твердо пообещать, что никогда, даже в самые трудные минуты не попрекнет сына той сотней, что досталась таким тяжелым трудом и была потрачена на его образование. Старик в тревоге ожидал ответа Бенджамина. Тот явно хотел что-то сказать, но пребывал в замешательстве и, прежде чем заговорить, долго откашливался и шмыгал носом.
— Ну, видишь ли, отец, закон — это ненадежный источник дохода. У молодого дарования вроде меня просто нет никакого шанса на успех, покуда оно не станет известным: я имею в виду судейским, а через них — и клиентам. А у вас с матушкой, ведь отродясь не водилось никаких полезных знакомств. Однако мне посчастливилось встретить одного нужного человека, можно даже сказать, подружиться с ним, который знает всех, кто может способствовать карьере, от лорда-канцлера до последнего клерка. Вот он и предложил мне долю в его деле — одним словом, партнерство…
Бенджамин замялся, зато откликнулся простодушный Натан:
— Вот уж, видать, добрый и сердечный джентльмен. Хотелось бы мне самому пожать ему руку. Мало кто подберет зеленого юнца прям-таки из грязи и скажет: «Вот вам половина моего состояния, сэр, пользуйтесь на здоровьичко». Большинство, наоборот, как сами-то отхватят кусок пожирнее, так вовсе ни с кем не делятся. Кто же этот добрый человек?
— Боюсь, отец, вы не совсем меня поняли. Конечно, по большей части ваши слова — чистая правда: люди и впрямь редко готовы делиться…
— Тем больше чести тому, кто готов, — вставил Натан.
— Да, но, видите ли, даже такой отличный парень, как мой друг Кавендиш, не отдаст половину своей практики ни за что ни про что: он надеется получить… возмещение.
— Возмещение, — повторил Натан внезапно севшим голосом. — И какое же? Я хоть и не учился по книжкам, а знал, что за всеми этими благородными словесами что-то да кроется.
— Ну, за все разом, то есть за то, чтобы принять меня партнером и потом оставить мне все дело, он запросил триста фунтов.
Бенджамин украдкой покосился на отца, чтобы выяснить, как тот воспримет это сообщение. С размаху воткнув трость в землю, Натан оперся на нее и смерил сына взглядом.
— Знаешь что, можешь передать своему достойному другу: пусть пойдет и повесится! Три сотни фунтов! Разрази меня гром, ежели я знаю, откуда их взять, даже если бы поверил в эти сказки и согласился!
Он задохнулся от негодования. Сын же выслушал его в угрюмом молчании, поскольку ожидал чего-то подобного, и начал:.
— Думаю, сэр…
— «Сэр?» — аж взвился старик. — Какого черта ты называешь меня «сэр»? Это все твои светские замашки? Я просто Натан Хантройд и никогда не был джентльменом, зато честь по чести заплатил за все, что имею в этой жизни. Да-да, и продолжаю платить, хотя каково это мне, когда родное детище требует у меня триста фунтов, словно я корова какая-то, которую могут доить все, кому не лень.
— Что ж, отец, — произнес Бенджамин в притворном порыве чувств, — тогда единственное, что мне остается и о чем я давненько подумываю, — это эмигрировать.
— Что? — резко обернулся к сыну Натан.
— Эмигрировать. Уеду себе в Америку, или в Индию, или еще в какую-нибудь колонию, куда молодым энергичным парням всегда дорога открыта.
Бенджамин приберегал эту фразу в качестве козырного туза, не сомневаясь, что уж она-то поможет ему добиться цели, но, к его изумлению, отец рывком выдернул трость из глубокой выбоины, куда сам же и загнал ее в припадке гнева, и, сделав несколько шагов вперед, опять остановился в задумчивости. Воцарилась гнетущая тишина, наконец старик медленно проговорил:
— Пожалуй, ты прав: это действительно лучшее, что ты можешь сделать.
Бенджамин стиснул зубы, чтобы сдержать проклятие. Хорошо, что старый Натан не оглянулся в тот миг и не увидел взгляда, которым наградил его сын.
— Да вот только нам с Хестер будет тяжеловато это вынести. Каков бы ни был, ты все же наша плоть и кровь, наше единственное дитя, а если не таков, каким тебе следовало бы быть, то, возможно, повинна в том наша гордыня. Если он уедет в Америку, это убьет мою старушку, да и Бесс тоже, ведь девочка только о нем и думает.
Речь, первоначально предназначенная сыну, постепенно перетекла в беседу с самим собой, но тем не менее Бенджамин так навострил уши, словно все это ему и говорилось. Натан умолк и, чуть поразмыслив, опять обратился к сыну.
— Этот твой парень — язык не поворачивается назвать его твоим другом: тоже мне выдумал, столько с тебя запросить, — что он один готов помочь тебе начать свое дело? Возможно, кто-нибудь возьмет поменьше?
— Да нет, куда там! — покачал головой Бенджамин, решив, что отец, похоже, немного смягчился.
— Что ж, тогда передай ему, что ни он, ни ты не получите от меня ничего. Не отрицаю, я и впрямь отложил кое-что на черный день, но куда как меньше трехсот фунтов, тем более что часть этих денег пойдет для Бесси, ведь она нам заместо дочери.
— Но она и в самом деле станет вам дочерью в тот день, когда я вернусь домой и женюсь на ней, — возразил Бенджамин, привыкший даже сам с собой легко играть мыслями о женитьбе на Бесси.
Рядом с ней, да еще когда она бывала особенно хорошенькой, он вел себя так, точно они и впрямь влюбленные, но вдали почитал ее скорее удобным средством снискать родительскую благосклонность. Словом, он не то, чтобы лгал, когда утверждал, что намерен жениться на ней, но при этом надеялся еще и повлиять на отца.
— Для нас это будет тяжелый удар, — продолжил старик. — Но Господь хранит своих детей и, быть может, позаботится о нас лучше, чем сумеет Бесси, бедняжка. Да и ее сердце отдано тебе. Но, мальчик, у меня нет трех сотен. Сам знаешь, я храню сбережения в старом чулке, покуда не дойдет до пятидесяти фунтов, а там уж отдаю их в Рипонский банк. По последней бумажке, что они мне выдали, выходит ровно две сотни, а в чулке наскребется еще пятнадцать от силы. И ведь я предназначал сотню и теленка от рыжей коровы в придачу для Бесс: ей так нравится возиться с живностью.
Бенджамин кинул злобный взгляд на отца, чтобы удостовериться в правдивости его слов. Уже одно то, что сыну вздумалось подозревать в обмане почтенного старика, родного отца, достаточно говорит о собственном его характере.
— Нет, ничего не выйдет… столько денег мне не набрать… Хотя, не скрою, очень хотелось бы ускорить вашу свадьбу… Можно, конечно, еще продать черную телочку, она потянет фунтов на десять, но эти деньги понадобятся на покупку зерновой пшеницы: озимые-то у нас нынче не взошли. Ну да ладно. Вот что я тебе скажу, мой мальчик. Давай сделаем, как будто бы ты одолжил у Бесс ее сотню, только непременно напиши ей расписку. Возьмем все разом из Рипонского банка, а там авось тот законник уступит тебе эту долю в деле не за триста фунтов, а за двести. Не хочу его хулить, но пусть уж он сполна тебе отдаст за эти денежки, поди, немалые. Никак я в толк не возьму, что с тобой: то мне кажется, ты и у младенца леденец обманом вытрясешь, то боюсь, как бы самого тебя не надули.
Чтобы объяснить это замечание, надобно сказать, что часть счетов, оставленных Бенджамином отцу, были хитроумно изменены таким образом, чтобы покрывать и некие иные издержки, малодостойные, которые, пожалуй, отец отказался бы оплачивать. Простодушный старик, сохранивший еще толику веры в единственное чадо, решил, что тот по неопытности изрядно переплатил за покупки.
Поломавшись для виду, Бенджамин наконец согласился принять хотя бы двести фунтов и пообещал извлечь из этой суммы все, что только можно, дабы преуспеть на избранном поприще, но, как ни странно, его неустанно глодало сожаление о тех пятнадцати фунтах, что остались в чулке «на развод». Они, считал он, по праву принадлежат ему, ведь он, в конце-то концов, единственный наследник отца. В тот вечер он даже порастерял обычную свою предупредительность по отношению к Бесси — вообразил по глупости, будто эти деньги отложены специально для нее и злился из-за одной только этой мысли. Об этих пятнадцати фунтах, что ему так и не достались, он думал куда как больше, нежели о тех двустах, что отец его заработал таким тяжким трудом, так тщательно сберегал, а потом так безоглядно отдал ему. Натан же тем вечером пребывал в необычайно приподнятом настроении. Его щедрое и любящее сердце находило какое-то неосознанное удовлетворение в мысли, что, пожертвовав почти все свои сбережения, он помог двум дорогим ему людям обрести счастье. Сам факт, что он оказал сыну столь великое доверие, словно делал Бенджамина в глазах отца более достойным этого самого доверия. Единственное, о чем Натан пытался не думать, так это о том, что ежели все пройдет согласно его чаяниям, то Бесси и Бенджамин поселятся вдали от Наб-Энда, но он чисто по-детски утешал себя, что авось Господь Бог позаботится о нем и его хозяйке. Нечего загадывать так далеко вперед.