И вот как-то — тетя была на чердаке, проверяла, как там сыры, заготовленные за лето, а дядя трудился в поле, — почтальон принес Бесси в кухню письмо. Даже и в наши дни деревенские почтальоны не страдают нехваткой свободного времени, а тогда писем было и вовсе мало, так что почту возили из Хайминстера всего раз в неделю, и при подобных обстоятельствах визит почтальона к получателям растягивался едва ли не на целое утро. И вот, присев на краешек буфета, он начал неторопливо рыться в сумке.
— Скверное письмецо принес я Натану на этот раз. Боюсь, там дурные вести: на конверте-то штамп «Не востребовано».
— Сохрани Господь! — ахнула Бесси, побледнев, как полотно, и опускаясь на первый попавшийся стул, но уже в следующее мгновение вскочила и, вырвав зловещее письмо из рук почтальона, поспешно вытолкала его из кухни, приговаривая: — Уходите, уходите, покуда тетя не спустилась.
Промчавшись мимо остолбеневшего от неожиданности почтальона, девушка бросилась к полю, нашла дядю и задыхаясь, выпалила:
— Что это? О, скажите же! Он умер?
Руки Натана тряслись, в глазах мутилось, и он велел племяннице:
— Прочти-ка ты.
— Это письмо… от вас Бенджамину… и тут напечатано, что адресат неизвестен: штамп стоит: «Не востребовано». Ох как я сперва испугалась: ведь адрес-то написан вашей рукой — стало быть это вам.
Натан взял у нее письмо и принялся вертеть в руках, силясь подслеповатыми глазами разобрать то, что востроглазая Бесси углядела в один миг, но пришел к другому выводу.
— Он умер… — пробормотал старик. — Ах мой мальчик! Так никогда и не узнает, как я раскаиваюсь, за это резкое письмо. Мальчик! Мой дорогой мальчик!
Ноги его подкосились, и старик осел на землю, закрыв лицо морщинистыми руками. Вернувшееся к нему письмо было полно безграничной боли, сочинял он его долго и урывками, чтобы подробнее и мягче, чем в первом письме, объяснить чаду, отчего не может выслать ему требуемые деньги. А теперь Бенджамин мертв… Старик тут же решил, что дитя его умерло с голоду, без помощи и без денег в этом ужасном, диком и жестоком городе.
— Ох, сердце, Бесс… сердце мое разбито! — только и смог выговорить старик, прижимая руку к груди и закрывая второй рукой глаза, словно не желал больше никогда видеть света дня.
В тот же миг Бесси упала рядом с ним на колени, принялась обнимать старого дядюшку:
— Дядя, милый, все не так! Он не умер. В письме ничего такого нет, даже не думайте. Он просто взял и переехал, а эти ленивые разгильдяи не знали, где его искать, вот и послали письмо обратно, вместо того чтобы походить по домам и поспрашивать, как поступил бы на их месте Марк Бенсон. Да я сама слышала столько рассказов про то, как ленив народ на юге, все и не упомнишь. Он не умер, дядя. Он просто переехал и очень скоро сообщит нам куда. Может, на более дешевую квартиру, ведь тот-то судейский надул его, а вы денег не выслали, вот ему и пришлось-то затянуть пояс. Вот и все, дядя. Не убивайтесь вы так: тут ведь не сказано, что он умер.
Бесси уже сама от волнения не могла сдержать слез, хотя твердо верила в правильность своего толкования дела и надпись на письме ее скорее обрадовала, чем огорчила, поэтому на все лады принялась уговаривать дядю не сидеть на сырой траве и изо все сил тянула за руку, пытаясь поднять, поскольку он весь закоченел и, по его собственному выражению, «трясся как осиновый лист». Бесси с трудом удалось поднять его и увести, беспрестанно повторяя одни и те же слова, одно и то же объяснение: «Он не умер, а просто переехал», — и так далее, по кругу. Натан качал головой и старался убедить себя в ее правоте, но в глубине души был уверен в совсем ином. Когда они с Бесси вернулись домой (девушка не позволила ему остаться в поле), старик выглядел так плохо, что Хестер решила, будто он простудился, и уложила в кровать, да он и не возражал: утомленный и равнодушный к жизни, — потому что и в самом деле заболел, но не от простуды, а от нервного потрясения. С тех пор дядя с племянницей даже не заговаривали о злополучном письме, а Бесси нашла способ придержать болтливый язык Марка Бенсона и внушить ему свой, радужный, взгляд на это происшествие.
Пролежав в постели неделю, Натан, когда наконец поднялся на ноги, выглядел так, словно постарел на добрый десяток лет. Жена не переставала отчитывать его за то, что посидел на сырой земле, но вскоре и она начала тревожиться из-за затянувшегося молчания Бенджамина. Сама она не знала грамоты, но много раз просила мужа написать сыну, узнать, как там у него дела, и, наконец, он пообещал, что напишет в следующее же воскресенье. Он всегда писал письма по воскресеньям, а в ближайшее собирался в первый раз после болезни отправиться в церковь. В субботу же, вопреки запретам жены (равно как и Бесси), вознамерился сам съездить на рынок в Хайминстер. Это развлечение, пояснил он, пойдет ему на пользу. Вернулся он с рынка совершенно вымотавшийся и какой-то странный, а вечером попросил Бесси пойти с ним в коровник, чтобы подержать фонарь, пока он будет осматривать заболевшую корову. Когда же они отошли настолько, что из дома их уже не было слышно, Натан вытащил маленький сверточек и сказал:
— Ты ведь обвяжешь этим мою воскресную шляпу, девочка? Так мне будет чуток полегче. Я-то знаю, что мой сынок умер, хотя и молчу об этом, чтобы не расстраивать вас с моей старушкой.
— Конечно, обвяжу, дядя… но он не умер.
— Понимаю, малышка: я вовсе не хочу, чтобы все со мной соглашались, — но мне хотелось бы надеть немножко крепа, почтить память мальчика. Я бы заказал черный сюртук, но она, бедная моя старушечка, даром что помаленьку слепнет, а все ж заметит, если в воскресенье я не надену парадный свадебный пиджак. Но полоску крепа она не углядит. Ты просто прицепи ее куда нужно, потихонечку.
Итак, Натан отправился в церковь с такой узенькой полоской крепа вокруг шляпы, какую только удалось выкроить Бесси. И каковы все же странности человеческой натуры: хоть старик фермер превыше всего и беспокоился, как бы жена не заподозрила, что он считает их сына умершим, в то же время его обидело, что никто из соседей даже не заметил его траура и не спросил, что случилось.
Но время шло, от Бенджамина не было ни словечка, и тревога его родных достигла такой степени, что Натан не смог больше таить свой секрет, но несчастная Хестер отвергла его домыслы — отвергла всей душой, всем сердцем, всей волей. Она не верила, никогда не поверит — ничто не заставит ее поверить, — будто ее единственный сыночек, ее Бенджамин, умер, не послав ей прощального знака любви. Никакие уговоры не могли ее убедить. Она была уверена, что даже если бы все естественные способы сообщения между ней и сыном были бы невозможны в этот последний, трагический момент — скажем, если бы смерть подкралась к нему внезапно, быстро и неожиданно, — то все равно ее глубочайшая любовь каким-то непостижимым образом помогла бы ей узнать о потере. Порой Натан пытался радоваться тому, что у жены еще остается надежда увидеть сына живым, но в иные минуты ему хотелось, чтобы она посочувствовала его горю, его терзаниям и угрызениям совести, его долгим и мучительным раздумьям, какую ошибку допустили они в воспитании сына, что он принес родителям столько огорчений и тревог. Бесси же принимала то сторону дяди, то сторону тети. Бедняжка каждый раз самым честным образом проникалась их доводами: — потому и могла посочувствовать обоим, — но в считаные месяцы утратила всю свою молодость и стала выглядеть женщиной средних лет задолго до того, как этих лет достигла. Улыбалась она редко и больше не пела.
Этот удар так подкосил всю семью, что на ферме произошли немалые перемены. Натан больше не мог, как бывало, и сам упорно трудиться, и руководить своими двумя помощниками. Хестер потеряла всякий интерес к сыродельне и маслобойне, тем более что видела с каждым днем все хуже и хуже и уже не справлялась со всем этим хозяйством. Бесси приходилось в одиночку управляться и на поле, и в коровнике, и в маслобойне с сыродельней. Она хоть и успевала повсюду, но без прежней веселости, которую сменила какая-то упорная одержимость. И, правду сказать, ничуть не опечалилась, когда как-то вечером дядя сообщил им с тетей, что соседский фермер Джоб Киркби предложил Хантройдам продать все земли Наб-Энда, оставив себе лишь небольшое пастбище, чтобы прокормить двух коров. При этом фермер Киркби отнюдь не собирался вмешиваться в их домашнее хозяйство, но был бы не прочь воспользоваться кое-какими хозяйственными постройками для того, чтобы держать там часть скота.
— Право, с нас вполне хватит Маргаритки и Пеструшки: они будут давать нам по восемь-десять фунтов масла, чтобы летом продавать на рынке. И забот у нас будет куда меньше, чем я боялся, когда представлял себе старость, — успокаивал себя старый Натан.
— И то правда, — согласилась с ним жена. — А ежели у нас останется только пастбище Астер-Тофт, то не надо будет ходить так далеко. А Бесс будет готовить свой знаменитый сыр на продажу, и еще надо попробовать делать сливочное масло: давно об этом мечтала. На моей родине на сывороточное масло, какое взбивают здесь, никто бы даже и не поглядел.
Оставшись же наедине с Бесси, Хестер высказалась по поводу всех перемен даже с облегчением:
— До чего же я благодарна Создателю, что все оно так обернулось. Я-то, грешным делом, всегда боялась, что Натан продаст землю вместе с домом, и тогда наш сыночек, воротившись из той Американии, не будет знать, где нас искать. Наверняка он и отправился-то туда, чтобы скопить деньжат. Крепись, девочка: в один прекрасный день он еще вернется и остепенится. Эх, до чего же славно сказано в Писании про блудного сына, который сперва ел со свиньями, а потом зажил припеваючи в отцовском доме. Кто-кто, а уж я-то знаю, что наш Натан охотно простит его, и снова полюбит, и будет души в нем не чаять: может, даже сильнее меня, — хотя я ни на минуту не верила, что Бенджамин умер. То-то Натан поймет, кто из нас был прав.
И вот фермер Киркби забрал большую часть земли Наб-Энда, и три пары умелых рук без особого труда справлялись с работой на оставшемся пастбище и уходом за двумя коровами. Изредка кто-нибудь из соседей подсоблял им. Все члены семьи Киркби были весьма доброжелательны, и с ними не возникало никаких проблем. Бы