— Нет, пришла твоя мать!
Ликующий крик огласил звезду, ибо мать вновь встретилась с двумя своими детьми. Юноша протянул к ним руки и закричал:
— О, мать моя, сестра и брат, я здесь! Заберите меня!
И они ответили ему:
— Еще рано.
Он вырос, стал мужчиной, в волосах его уже блестела седина, когда однажды он сидел у камина, преисполненный горя, лицо его было омыто слезами, звезда вновь распахнула свои врата.
Спросила сестра у предводителя ангелов:
— Пришел ли мой брат?
— Нет, пришла его юная дочь.
Мужчина, тот самый мальчик, увидел, как его дочь, только что покинувшая земные пределы, присоединилась к сонму небесных созданий, и сказал:
— Голова моей дочери лежит на груди моей сестрицы, рука — на шее моей матери, а у ног ее сидит мой маленький братик. Хвала всевышнему, теперь я могу пережить разлуку!
А звезда все светила на небосклоне.
Мальчик состарился: морщины испещрили его некогда гладкое лицо, поступь стала медленной и нетвердой, спина сгорбилась. Однажды ночью, когда он лежал в своей кровати, а вокруг стояли его дети, он заплакал и вскричал, как раньше:
— Вижу звезду!
Они зашептались:
— Отец умирает.
И сказал он:
— Да, это так. Я скидываю с себя бремя лет и малым дитятей устремляюсь к звезде. И как же я благодарен тебе, о Всемогущий Отец, что ты так часто открывал ее врата для моих любимых, ведь теперь все они ждут меня!
Звезда светила тогда и светит по сей день, но уже на его могилу.
Для чтения у камелька
Один, два, три, четыре, пять. Их было пятеро.
Пятеро проводников сидели на скамье под стеной монастыря, что на самом перевале Большого Сен-Бернара в Швейцарии, и смотрели на далекую вершину в красных пятнах от отсветов заходящего солнца, как будто выплеснули на гору в огромном количестве красное вино и оно еще не успело уйти в снег.
Сравнение не мое. Его сделал по этому случаю самый рослый из проводников, дюжий немец. Остальные не обратили на его слова никакого внимания, как не обращали внимания на меня, хотя я сидел тут же, на другой скамье, у входа в монастырь по другую сторону ворот, и курил, как они, свою сигару, и — тоже как они — смотрел на заалевший снег и унылый навес чуть поодаль, где трупы запоздалых путников, вырытые из-под снега, постепенно ссыхаются, не подвергаясь тлению в этом холодном краю.
Вино, расплесканное по вершине, у нас на глазах всосалось в снег, гора стала белой, небо — темно-синим, поднялся ветер, и воздух сделался пронизывающе холодным. Пятеро проводников застегнули свои грубые куртки. Кому и подражать в таких делах, если не проводнику? Я тоже застегнулся.
Гора в огне заката заставила приумолкнуть пятерых проводников. Это величественное зрелище, перед ним бы хоть кто приумолк. Но так как теперь гора уже отгорела, они снова заговорили. Я не то чтобы слышал кое-что из их прежних речей, вовсе нет: мне тогда еще не удалось отделаться от джентльмена из Америки, который в монастырском зале для путешественников сидел лицом к очагу и непременно хотел, чтобы я уяснил себе всю последовательность событий, приведших к накоплению достопочтенным Ананиасом Доджером чуть ли не самой крупной суммы долларов, когда-либо приобретенной в нашей стране.
— Боже ты мой! — сказал проводник-швейцарец по-французски (и мне, быть может, так и следовало передать его возглас, но я отнюдь не разделяю распространенного мнения, будто всякое упоминание имени Господа всуе становится вполне невинным, если написать его по-французски). — Уж если вы завели речь о привидениях…
— Да я не о привидениях, — возразил немец.
— Так о чем же? — спросил швейцарец.
— Кабы я знал о чем, — сказал немец, — то знал бы многое, чего не знаю.
Неплохой ответ, подумал я, и во мне заговорило любопытство. Я передвинулся на своей скамье к тому концу, что был к ним поближе, и, прислонившись спиной к монастырской стене, отлично слышал их, не подавая виду, что слушаю.
— Гром и молния! — сказал немец, оживившись. — Если человек нежданно приходит вас навестить и если, сам того не зная, посылает некоего невидимого вестника, чтобы мысль о нем была весь день у вас на уме, — как вы это назовете? Если вы идете людной улицей — во Франкфурте, Милане, Лондоне, Париже — и проходит мимо незнакомец, и вам подумалось, что он похож на вашего друга Генриха, а вскоре проходит другой, и опять вы думаете, что он похож на вашего друга Генриха, и у вас возникает странное предчувствие, что сейчас вы встретите вашего друга Генриха, и в самом деле встречаете, хотя были уверены, что он в Триесте, — как вы это назовете?
— Дело довольно обычное, — пробурчали швейцарец и трое остальных.
— Обычное! — подхватил немец. — Самое обычное! Как вишни в Шварцвальде. Как макароны в Неаполе. Неаполь, кстати, мне кое-что напомнил. Если старая тагдиеза[32] Сензанима вскрикивает вдруг за карточным столом на Кьядже — я сам это видел и слышал, потому что случилось это в семье у моих хозяев баварцев, и я в тот вечер прислуживал, — так вот, говорю я, если старая тагдиеза встает из-за карточного стола, побелев сквозь румяна, и кричит: «В Испании умерла моя сестра! Я ощутила на спине ее холодное касание!» — и если сестра так-таки умерла в ту самую минуту, как вы это назовете?
— Или если кровь святого Януария разжижается и начинает проступать по приказу монахов, что, как известно всему свету, неизменно происходит раз в году в моем родном городе, — сказал, выждав немного среди общего молчания, проводник-неаполитанец и хитро прищурился, — как вы это назовете?
— Это? — воскликнул немец. — Ну, это я, пожалуй, знаю, как назвать.
— Чудом? — спросил неаполитанец с той же хитринкой в глазах.
Немец только сделал затяжку и рассмеялся, и все они затянулись и рассмеялись.
— Эх! — сказал, наконец, немец. — Я же говорю о том, что бывает на самом деле. Когда мне хочется видеть фокусы, я плачу деньги и смотрю настоящего фокусника, и плачу не зря. Очень странные случаются порой вещи и без духов. Духи! Джованни Баттиста, расскажи свою историю об английских молодоженах. Никаких там не было духов, а все-таки вышло непостижимое для ума. Или кто возьмется объяснить?
Так как все молчали, я позволил себе оглянуться. Тот, в ком я признал Баттисту, раскуривал новую сигару, собираясь приступить к рассказу. Он был, как я рассудил, генуэзец.
— Историю об английских молодоженах? — начал он. — Чепуха! Такую пустяковину и историей не назовешь. Ну да все равно. Зато истинная правда. Заметьте себе, господа, — истинная правда! Не все то золото, что блестит, но то, что я вам расскажу, истинная правда.
Он это повторил не раз и не два.
— Лет десять назад я пришел с рекомендательными письмами в отель Лонга на Бонд-стрит, в Лондоне, к одному английскому джентльмену, который отправлялся на год-другой в путешествие. Письма ему понравились, сам я — тоже. Он пожелал навести обо мне справки. Отзывы оказались благоприятные. Он меня нанял на полгода и назначил мне хороший оклад.
Он был молод, красив, влюблен в молодую английскую леди с приличным состоянием и очень счастлив, потому что собирался жениться на ней. Вот я и должен был поехать с ними в свадебное путешествие. Он снял на три жарких месяца (дело было в начале лета) старый дом на Ривьере, неподалеку от моего родного города Генуи, по пути из Италии в Ниццу. Не знаю ли я этот дом? Да, ответил я, знаю хорошо. Старый палаццо с большим садом. Дом пустоватый, довольно мрачный, темный — деревья близко подступают к окнам, — но просторный, старинный, величественный, и на самом берегу. Джентльмен сказал, что ему точно так и описывали, и он-де доволен, что я знаю дом. Мебели мало, но ведь так во всех старинных дворцах. А что мрачноват, так он ведь снял больше ради сада: вместе с госпожой они будут в летнюю жару отдыхать в тени.
«Значит, все будет хорошо, Баттиста?» — спросил он меня. «Не сомневайтесь, signore: очень хорошо».
Была у нас для нашей поездки легкая карета, недавно сделанная на заказ и во всех смыслах совершенная. Все у нас было совершенное, и не было ни в чем недостатка. Состоялась свадьба. Молодые были счастливы. Счастлив был и я, что все складывается просто великолепно, что у меня такое хорошее место, что едем мы в мой родной город и что в дороге, сидя на запятках, я учу моему родному языку служанку, la bella Carolina[33], у которой в сердце был веселый смех, юную розовую Каролину.
Время летело, но я видел — прошу вас, слушайте внимательно (здесь проводник приглушил голос), — порой моя госпожа становилась задумчива: странно задумчива, пугливо задумчива, как бывает с несчастными людьми. Будто ее охватывала сумрачная, непонятная тревога. Кажется, я начал это замечать, когда сам шагал в гору рядом с каретой, а господин уходил вперед. Во всяком случае, я помню, что это поразило мой ум однажды вечером на юге Франции, когда госпожа подозвала меня, чтобы я подозвал господина. И он воротился, долго шел рядом и говорил ей ласковые, ободряющие слова, взяв за руку и положив свою руку вместе с ее рукой на раскрытое оконце кареты. Он то и дело весело смеялся, как будто хотел от чего-то ее отвлечь. Потом и она начала понемногу смеяться, и все тогда снова пошло по-хорошему.
Меня разбирало любопытство. Я спрашивал la bella Carolina, миловидную маленькую горничную, что с госпожой: не больна ли она? — Нет. — Не в духе? — Нет. — Боится дурной дороги или разбойников? — Нет. — И это становилось тем более загадочным, что хорошенькая горничная, отвечая, не смотрела на меня, а начинала вдруг любоваться видом.
Но настал день, когда она объяснила мне тайну.
— Если вам непременно нужно это знать, — сказала Каролина, — так вот: я кое-что подслушала и поняла так, что госпожу что-то преследует.
— Как это — «преследует»?
— Преследует сон.
— Какой сон?
— Сон о лице. Понимаете, перед свадьбой она три ночи кряду видела во сне лицо — всегда одно и то же, и только лицо.