ел за ними.
Такого ветхого унылого дома дядя никогда еще не видывал. Вероятно, здесь была когда-то большая гостиница, но теперь крыша во многих местах провалилась, а лестницы были крутые, со стертыми и сбитыми ступенями. В комнате, куда они вошли, находился большой камин, почерневший от дыма, но не пылал в нем яркий огонь. Зола еще лежала белыми хлопьями в очаге, но камин был холодный, а все вокруг казалось унылым и мрачным.
— Недурно! — сказал дядя, озираясь по сторонам. — Почтовая карета двигается со скоростью шесть с половиной миль в час и останавливается неведомо на какой срок в такой дыре. Это не по правилам. Об этом будет сообщено. Я напишу в газеты.
Дядя говорил довольно громко и непринужденно, желая втянуть в разговор двух незнакомцев. Но те не обращали на него внимания, только перешептывались и хмуро косились в его сторону. Леди, находившаяся в другом конце комнаты, один раз осмелилась сделать ему знак рукой, словно взывая о помощи.
Наконец, два незнакомца подошли к дяде, и разговор завязался всерьез.
— Должно быть, любезный, вам неизвестно, что этот кабинет заказан? — начал джентльмен в небесно-голубом.
— Да, любезный, неизвестно, но если таков отдельный кабинет, специально заказанный, то могу себе представить, сколь комфортабелен общий зал.
Дядя уселся на стул с высокой спинкой и смерил глазами джентльмена так, что Тиггин и Уэллс могли бы снабдить его по этой мерке набивной материей на костюм и не ошиблись бы ни на дюйм.
— Убирайтесь вон! — сказали в один голос незнакомцы, хватаясь за шпаги.
— Что такое? — откликнулся дядя, притворяясь, будто ровно ничего не понимает.
— Убирайтесь отсюда, пока живы! — крикнул безобразный человек, выхватывая свой огромный палаш из ножен и рассекая им воздух.
— Смерть ему! — провозгласил джентльмен в небесно-голубом, также выхватывая шпагу и отступая на два-три шага. — Смерть ему!
Леди громко вскрикнула.
Дядя мой всегда отличался большой храбростью и присутствием духа. Притворясь равнодушным к тому, что здесь происходит, он украдкой огляделся, отыскивая какой-нибудь метательный снаряд или оружие для защиты, и в тот самый момент, когда были обнажены шпаги, заметил в углу у камина старую рапиру в заржавленных ножнах. Одним прыжком дядя очутился возле нее, выхватил ее из ножен, молодецки взмахнул ею над головой, попросил молодую леди отойти в сторону, швырнул стул в небесно-голубого джентльмена, а ножны — в лилового, и, воспользовавшись смятением, напал на обоих сразу.
Джентльмены! В одном старом анекдоте — совсем не плохом, хотя и правдоподобном — юный ирландский джентльмен на вопрос, умеет ли он играть на скрипке, ответил, что нимало в этом не сомневается, но утверждать не смеет, ибо ни разу не пробовал. Это можно применить к моему дяде и фехтованию. До сей поры он держал шпагу в руках всего лишь раз, когда играл Ричарда Третьего в любительском спектакле, но тогда он условился с Ричмондом, что тот, даже и не пытаясь драться, даст проколоть себя сзади. А сейчас он вступил в бой с двумя опытными фехтовальщиками: рубил, парировал, колол и проявлял замечательное мужество и ловкость — хотя до сего дня даже и не подозревал, что имеет какое-то представление об этой науке. Джентльмены, это только доказывает справедливость старого правила: человек никогда не знает, на что способен, до тех пор, пока не проверит на деле.
Шум битвы был ужасный: все три бойца ругались, как кавалеристы, а шпаги скрещивались с таким звоном, словно все ножи и все стальные орудия ньюпортского рынка ударялись друг о друга. В разгар боя леди (несомненно, с целью воодушевить дядю) откинула капюшон и открыла такое ослепительно прекрасное лицо, что дядя готов был драться с пятьюдесятью противниками, только бы заслужить ее улыбку, а потом умереть. Он и до этого момента совершал чудеса храбрости, а теперь начал сражаться как взбешенный великан.
В этот самый момент джентльмен в небесно-голубом оглянулся, увидел лицо молодой леди, не прикрытое капюшоном, вскрикнул от злобы и ревности и, направив оружие в ее прекрасную грудь, сделал выпад, целясь в сердце. Тут мой дядя испустил такой отчаянный вопль, что дом задрожал. Леди проворно отскочила в сторону, и не успел молодой человек обрести потерянное равновесие, как уже выхватила у него оружие, оттеснила к стене и, вонзив шпагу по самую рукоятку, пригвоздила крепко-накрепко к стене.
Это был подвиг, доселе невиданный. С торжествующим криком дядя, обнаруживая непомерную силу, заставил своего противника отступить к той же стене и, вонзив старую рапиру в самый центр большого красного цветка на его жилете, пригвоздил его рядом с другом. Так они оба и стояли, джентльмены, болтая в агонии руками и ногами, словно игрушечные паяцы, которых дергают за веревочки. Впоследствии дядя говаривал, что это наивернейший способ избавиться от врага, привести против этого способа можно только одно возражение: он вводит в расходы, ибо на каждом выведенном из строя противнике теряешь по шпаге.
— Карету, карету! — закричала леди, подбегая к дяде и обвивая его шею прекрасными руками. — Мы можем еще ускользнуть.
— Можем? — повторил дядя. — Дорогая, но ведь и убивать-то больше некого!
Дядя был слегка разочарован, джентльмены: он находил, что тихая любовная сцена после ратоборства была бы весьма приятна, хотя бы для разнообразия.
— Мы не можем медлить ни секунды, — возразила молодая леди, указав на молодого джентльмена в небесно-голубом добавила: — Это единственный сын могущественного маркиза Филтувилля.
— В таком случае, дорогая, боюсь, что он никогда не наследует титула, — заявил мой дядя, хладнокровно посматривая на молодого джентльмена, который, как я уже сказал, стоял пришпиленным к стене, словно майский жук. — Вы пресекли этот род, моя милая.
— Эти негодяи насильно увезли меня от родных и друзей, — сказала молодая леди, раскрасневшись от негодования. — Через час этот злодей женился бы на мне против моей воли.
— Какая наглость! — воскликнул дядя, бросая презрительный взгляд на умирающего наследника Филтувилля.
— На основании того, что видели, — продолжила молодая леди, — вы могли догадаться, что они сговорились меня убить, если я обращусь к кому-нибудь за помощью. Если их сообщники найдут нас здесь, мы погибли! Быть может, еще две минуты — и будет поздно. Карету!
От волнения и чрезмерного усилия, которое потребовалось для пригвождения маркиза, она упала без чувств в объятия дяди. Он подхватил ее и понес к выходу. У подъезда стояла карета, запряженная четверкой вороных коней с длинными хвостами и развевающимися гривами, но не было ни кучера, ни кондуктора, ни конюха.
Джентльмены! Надеюсь, я не опорочу память дяди, если скажу, что, хоть он и был холостяком, ему и раньше случалось держать в объятиях леди. Я уверен даже, что у него была привычка целовать трактирных служанок, а один-два раза свидетели, достойные доверия, видели, как он на глазах у всех обнимал хозяйку трактира. Я упоминаю об этом факте, дабы пояснить, каким удивительным созданием была эта прекрасная молодая леди, если произвела такое впечатление на дядю. Он говорил, что почувствовал странное волнение и ноги у него задрожали, когда ее длинные черные волосы свесились через его руку, а прекрасные темные глаза остановились на его лице, как только она очнулась. Но кто может, глядя в кроткие нежные темные глаза, не почувствовать волнения? Я лично не могу, джентльмены. Я знаю такие глаза, в которые боюсь смотреть, и это сущая правда.
— Вы меня никогда не покинете? — прошептала молодая леди.
— Никогда! — сказал дядя, и было это искренне.
— Мой милый защитник! — воскликнула дама. — Мой милый, добрый, храбрый защитник!
— Не говорите так, — смутился дядя.
— Почему? — удивилась леди.
— Потому что у вас такие прелестные губки, когда вы это говорите. Боюсь, у меня хватит дерзости поцеловать их.
Молодая леди подняла руку, словно предостерегая дядю от такого поступка, и сказала… Нет, она ничего не сказала, только улыбнулась. Когда смотрите на очаровательнейшие в мире губки и видите, как они складываются в лукавую улыбку, видите их близко, и никого нет при этом, вы наилучшим образом можете доказать свое восхищение их безукоризненной формой и цветом, если тотчас же их поцелуете. Дядя так и сделал, и за это я его уважаю.
— Слушайте! — встрепенувшись, воскликнула молодая леди. — Стук колес и топот лошадей!
— Так и есть! — прислушиваясь, согласился дядюшка.
Он привык различать стук колес и копыт, но сейчас приближалось к ним издалека такое множество лошадей и экипажей, что немыслимо было угадать их количество. Судя по грохоту, катило карет пятьдесят, причем запряженных шестерками превосходных коней.
— Нас преследуют! — воскликнула дама, заламывая руки. — Нас преследуют! Одна надежда на вас.
На ее прекрасном лице отразился такой испуг, что дядя немедленно принял решение. Он посадил ее в карету, попросил ничего не бояться, еще раз прижался губами к ее губкам, а затем, посоветовав ей поднять оконную раму, так как было холодно, взобрался на козлы.
— Милый, подождите! — крикнула молодая леди.
— Что случилось? — осведомился дядя с козел.
— Мне нужно сказать вам кое-что. Одно слово! Только одно слово, дорогой.
— Не слезть ли мне? — спросил дядя.
Молодая леди ничего не ответила, но снова улыбнулась. И как улыбнулась, джентльмены! По сравнению с этой улыбкой первая никуда не годилась. Мой дядя в мгновение ока спрыгнул со своего насеста и спросил, заглядывая в окно кареты:
— В чем дело, милочка?
Случилось так, что в то же самое время леди наклонилась к окну и моему дяде показалась еще красивее, чем раньше. Они находились очень близко друг от друга, джентльмены, и, стало быть, он никак не мог ошибиться.
— В чем дело, милочка? — спросил дядя.
— Вы не будете любить никого, кроме меня, вы не женитесь на другой? — спросила молодая леди.
Дядя торжественно поклялся, что никогда ни на ком другом не женится. Тогда молодая леди откинулась назад и подняла окно. Дядя вскочил на козлы, расставил локти, подхватил вожжи, схватил с крыши кареты длинный бич, хлестнул переднюю лошадь, и вороные кони с длинными хвостами и развевающимися гривами помчались, покрывая пятнадцать добрых английских миль в час и увлекая за собой почтовую карету. Ого! Ну и летели же они!