Как подземные духи похитили пономаря[46]
В одном старом монастырском городе, здесь, в наших краях, много-много лет назад — так много, что эта история должна быть правдивой, ибо наши прадеды верили ей слепо, — занимал место пономаря и могильщика на кладбище некто Габриел Граб. Если человек — могильщик и постоянно окружен эмблемами смерти, из этого отнюдь не следует, что он должен быть угрюмым и меланхолическим: наши могильщики — самые веселые люди в мире. Однажды я имел честь подружиться с факельщиком, который в свободное от службы время был самым забавным и шутливым молодцом из всех, кто когда-либо распевал залихватские песни, забывая все на свете, или осушал стакан доброго крепкого вина одним духом. Но, несмотря на эти примеры, доказывающие обратное, Габриел Граб был сварливым, непокладистым, хмурым, мрачным и замкнутым, ни с кем не общался, кроме самого себя и старой плетеной фляжки, помещавшейся в большом глубоком кармане его жилета, и бросал на каждое попадавшееся ему веселое лицо такой злобный и сердитый взгляд, что трудно было при встрече с ним не почувствовать себя скверно.
Как-то в рождественский сочельник, незадолго до сумерек, Габриел Граб вскинул на плечо лопату, зажег фонарь и пошел по направлению к старому кладбищу, ибо ему нужно было докончить к утру могилу, и, находясь в подавленном состоянии духа, подумал, что, быть может, развеселится, если тотчас же возьмется за работу. Проходя по старой улице, он видел через старинные оконца яркий огонь, пылавший в каминах, и слышал громкий смех и радостные возгласы тех, что собрались возле них; заметил суетливые приготовления к завтрашнему пиршеству и почуял немало аппетитных запахов, которые вырывались с облаком пара из кухонных окон. Все это было — желчь и полынь для сердца Габриела Граба, а когда дети стайками вылетали из домов, перебегали через дорогу и, не успев постучать в дверь противоположного дома, встречались с полудюжиной таких же кудрявых маленьких шалунов, толпившихся вокруг них, когда они взбирались по лестнице, чтобы провести вечер в рождественских играх, он злобно усмехался и крепче сжимал рукоятку своей лопаты, размышляя о кори, скарлатине, молочнице, коклюше и многих других источниках утешения.
В таком приятном расположении духа Габриел продолжал путь, отвечая отрывистым ворчанием на добродушные приветствия соседей, изредка попадавшихся ему навстречу, пока не свернул в темный переулок, который вел к кладбищу. А Габриел мечтал о том, чтобы добраться до темного переулка, потому что этот переулок в общем был славным, мрачным, унылым местом, куда горожане не очень-то любили заглядывать, разве что средь бела дня и при солнечном свете, поэтому был не на шутку возмущен, услышав, как юный пострел распевает какую-то праздничную песню о веселом Рождестве в этом самом святилище, которое называлось Гробовым переулком еще в дни старого аббатства и со времен монахов с бритыми макушками. По мере того как подвигался дальше и голос звучал ближе, Габриел убеждался, что этот голос принадлежит мальчугану, который спешил присоединиться к одной из стаек на старой улице, и для того, чтобы составить самому себе компанию, а также приготовиться к празднеству, распевал во всю силу своих легких. Габриел подождал, пока мальчик поравняется с ним, затем загнал его в угол и раз пять-шесть стукнул фонарем по голове, чтобы научить понижать голос. Когда мальчик убежал, держась рукой за голову и распевая совсем другую песню, Габриел Граб засмеялся от всей души, дошел до кладбища и запер за собой ворота.
Поставив фонарь на землю и сняв куртку, он спрыгнул в недоконченную могилу и работал с большим рвением около часа, но земля промерзла, и не очень-то легким делом было разбивать ее и выгребать из ямы. И хотя светил месяц, но, будучи совсем молодым, проливал мало света на могилу, которая находилась в тени церкви. Во всякое другое время эти препятствия привели бы Габриела Граба в очень мрачное и горестное расположение духа, но, положив конец пению маленького мальчика, он был так доволен, что почти не обращал внимания на ничтожные результаты, и, покончив на эту ночь со своей работой, заглянул в могилу с жестоким удовлетворением и чуть слышно затянул, собирая свои вещи:
Славные дома, славные дома,
Сырая земля да полная тьма.
Камень в изголовье, камень в ногах:
Жирное блюдо под ними в червях.
Сорная трава да глина кругом,
В освещенной земле прекрасный дом!
Присев на плоскую могильную плиту, которая была его излюбленным местом отдохновения, Габриел Граб достал плетеную фляжку и засмеялся:
— Гроб на Рождество! Подарок к празднику. Хо-хо-хо!
— Хо-хо-хо! — повторил чей-то голос за его спиной.
Габриел замер от испуга в тот самый момент, когда подносил к губам плетеную фляжку, и оглянулся. Самая древняя могила была не более тиха и безмолвна, чем кладбище при бледном лунном свете. Холодный иней блестел на могильных плитах и сверкал, как драгоценные камни, на резьбе старой церкви. Снег, твердый и хрустящий, лежал на земле и расстилал по земляным холмикам, теснившимся друг к другу, такой белый и гладкий покров, что казалось, будто здесь лежат трупы, окутанные только своими саванами. Ни один шорох не врывался в глубокую тишину этой торжественной картины. Сами звуки словно замерзли — так все было холодно и неподвижно.
— Это было эхо, — сказал себе Габриел Граб и опять поднес бутылку к губам.
— Это было не эхо, — послышался низкий голос.
Габриел вскочил и замер, словно пригвожденный к месту, от ужаса и изумления: его взгляд остановился на существе, при виде которого кровь застыла у него в жилах.
На вертикально стоявшем надгробном камне неподалеку сидело какое-то странное, сверхъестественное существо, явно — это Габриел почувствовал сразу — не принадлежавшее к этому миру. Его длинные ноги — он мог бы достать ими до земли — были подогнуты и нелепо скрещены; жилистые руки обнажены, а кисти рук покоились на коленях. Короткое круглое туловище было обтянуто узкой курткой, украшенной небольшими разрезами, за спиной болтался короткий плащ, воротник имел какие-то причудливые зубцы, заменявшие подземному духу брыжи или галстук, а башмаки заканчивались длинными загнутыми носками. Голову существа прикрывала широкополая шляпа в форме конуса, украшенная одним пером, почему-то сверкавшая инеем. И вид у него был такой, словно он сидел на этом самом надгробном камне, не меняя позы, столетия два-три. Не двигаясь с места, высунув, словно в насмешку, язык, оно и делало Габриелу Грабу такие гримасы, на какие способен только подземный дух.
— Это было не эхо, — сказал подземный дух.
Габриел Граб оцепенел и ничего не мог ответить.
— Что ты тут делаешь в рождественский сочельник? — сурово спросил подземный дух.
— Я пришел рыть могилу, сэр, — заикаясь, пробормотал Габриел Граб.
— Кто бродит среди могил по кладбищу в такую ночь? — крикнул подземный дух.
— Габриел Граб! Габриел Граб! — взвизгнул дикий хор голосов, которые, казалось, заполнили кладбище.
Габриел испуганно оглянулся — ничего не было видно.
— Что у тебя в этой бутылке? — спросил подземный дух.
— Джин, сэр, — ответил пономарь, задрожав еще сильнее, ибо он купил его у контрабандистов, и ему пришло в голову, не служит ли это существо в акцизном департаменте подземных духов.
— Кто пьет джин в одиночестве на кладбище в такую ночь? — спросил подземный дух.
— Габриел Граб! Габриел Граб! — снова раздались дикие голоса.
Подземный дух злобно скосил глаза на устрашенного пономаря, а затем, повысив голос, воскликнул:
— И кто, стало быть, является нашей законной добычей?
На этот вопрос невидимый хор ответил нараспев, словно певчие под мощный аккомпанемент органа в старой церкви. Эти звуки, казалось, донеслись до слуха пономаря вместе с диким порывом ветра и замерли, когда он унесся вдаль; но смысл ответа был все тот же:
— Габриел Граб, Габриел Граб!
Подземный дух растянул рот еще шире и сказал:
— Ну-с, Габриел, что ты на это скажешь?
Пономарь ловил воздух ртом.
— Что ты об этом думаешь, Габриел? — спросил подземный дух, задрав ноги в стороны и уставившись на загнутые кверху носки с таким удовольствием, словно созерцал самую модную пару сапог, купленную на Бонд-стрит.
— Это… это… очень любопытно, сэр, — ответил пономарь, полумертвый от страха. — Очень любопытно и очень мило, но, пожалуй, я пойду и закончу свою работу, сэр, с вашего позволения.
— Работу? — повторил подземный дух. — Какую работу?
— Могилу, сэр, рытье могилы, — пробормотал пономарь.
— О, могилу, да! — сказал подземный дух. — Кто роет могилы в такое время, когда все другие люди веселятся и радуются?
Снова раздались таинственные голоса:
— Габриел Граб! Габриел Граб!
— Боюсь, что мои друзья требуют тебя, Габриел, — сказал подземный дух, облизывая щеку языком — замечательным таким языком.
— Не прогневайтесь, сэр, — заметил пораженный ужасом пономарь, — я не думаю, чтобы это могло быть так, сэр: они меня не знают, сэр. Не думаю, чтобы эти джентльмены когда-нибудь видели меня, сэр!
— Нет, видели, — возразил подземный дух. — Мы знаем человека с хмурым лицом и мрачной миной, который шел сегодня вечером по улице, бросая злобные взгляды на детей и крепко сжимая свою могильную лопату. Мы знаем человека с завистливым и недобрым сердцем, который ударил мальчика за то, что тот мог веселиться, а он — Габриел — не мог. Мы его знаем, мы его знаем!
Тут подземный дух разразился громким пронзительным смехом, который эхо повторило в двадцать раз громче, и, вскинув ноги вверх, стал на голову — или, вернее, на самый кончик своей конусообразной шляпы — на узком крае надгробного камня, откуда с удивительным проворством кувырнулся прямо к ногам пономаря, где и уселся в той позе, в какой обычно сидят портные на своих столах.
— Боюсь… боюсь, что я должен вас покинуть, сэр, — сказал пономарь, делая попытку пошевельнуться.