— Я должен изменить свою жизнь, — спокойно объявил он. — Мне тридцать восемь, и я не хочу кончить как полный неудачник. Ты презираешь меня, как и твоя мать презирает твоего отца. Я всё решил. И пойду к психиатру.
Я не возразила ему, хотя и знала, что все известные мне браки распадались, как только на горизонте появлялся психиатр. Но в целом я никогда всерьез не противилась чужой воле. Он слышал об одном хорошем специалисте и сразу условился с ним о встрече. Йенс Олесен, приверженец Фрейда. Вильхельм поднялся к себе, помылся и немного погодя спустился в своем полном костюме начальника отдела министерства, с белым платком, выглядывающим из верхнего кармана пиджака. Стоило бы поцеловать его и сказать что-нибудь приятное, но я боялась, что он оттолкнет меня. Кроме того, с рождением Тома его эротический интерес ко мне ослаб. Тем не менее я никогда не ревновала его к неизвестным девушкам, к которым он часто выбирался в город, хотя и знала, что мое равнодушие его ранит. В действительности мы уже давно терзали друг друга, как и многие другие: для влюбленности слишком знакомы, для взаимного наслаждения — знакомы недостаточно.
Возможно, прореха в наших отношениях затянулась бы сама собой, если бы этот проклятый Йенс Олесен не влез в нее, постоянно расширяя ее и указывая Вильхельму, что я одна всему причиной. Он забрался Вильхельму под кожу, смотрел его глазами и говорил его ртом. Это было одновременно и забавно, и невыносимо. Пять раз в неделю Вильхельм сломя голову мчался прямо с работы к Йенсу Олесену, а оттуда — домой, ко мне, под завязку набитый оружием, которым этот болван его снабжал. Поужинав и уложив Тома, он принимался расхаживать по комнате. Каждая его фраза начиналась со слов «Йенс Олесен утверждает…» И хотя все эти вещи, слова Йенса Олесена, были на самом деле довольно глупыми, они всё же производили на меня впечатление — так на меня действовали любые мамины слова в детстве. Йенс Олесен считал, что мужчина уровня Вильхельма не должен довольствоваться обедом из сосисок и спагетти по воскресеньям. Я тут же вычеркнула это блюдо из моего скудного кулинарного репертуара. Йенс Олесен уверял, что мужчина уровня Вильхельма не должен довольствоваться женой, которая не интересуется его работой. Я тут же спросила его о том, чем он на самом деле занимается в офисе, но не эту дурацкую работу имел в виду Йенс Олесен. Речь шла о еженедельных статьях в журнале «Финанстиденде». Правду сказать, я не читала ни одной. Ознакомившись с ними, я обнаружила, что они напичканы цитатами Хёрупа, известного мне еще со времен Эббе. (Это наблюдение я использовала несколько лет спустя, когда мы научились виртуозно причинять друг другу боль, пока же в этом деле мы были новичками.)
Далее Йенс Олесен утверждал, что наша настоящая любовь, на тот момент еще живая, была не чем иным, как «нездоровой зависимостью», построенной на невротической основе. Но тут херре Олесен зашел слишком далеко. Я купила бутылку виски, подкрасилась и надела платье времен Химмельбьерга — оно всё еще было мне впору. Как я и рассчитывала, в Вильхельме это пробудило нежные воспоминания, и впервые за долгое время он снова меня возжелал. Но в самый разгар объятий я почувствовала, что и здесь объявится Йенс Олесен, и была совершенно права: на следующий день пророк объяснил, что в постели я довольна скучна и мужчина уровня Вильхельма не должен довольствоваться женой, которая не проявляет эротической изобретательности. Именно тогда я решилась восстать против этого паразита, к тому же немало отяготившего нас финансово. Срок оплаты приближался, и, как утверждал Йенс Олесен, будешь обречен на вечную бедность, если купишь дом, не имея хотя бы одной кроны для первоначального взноса.
За советом я обратилась к Наде, подруге-психологине, совсем не подумав, что чем больше людей причастны к браку, тем хуже. Надя посоветовала прибегнуть к поддерживающей терапии, чтобы избежать развода из-за этого безумия. У нее есть знакомый психиатр, который, возможно, возьмет меня, хотя в среде врачей уже повсеместно поговаривают, что с головой у меня не всё в порядке. Психиатры до смерти устают от ежедневной работы с душевнобольными, предпочитая частных клиентов, у которых обычно всё в порядке. Моего психиатра звали Хёйборг. Он возглавлял отделение в Копенгагене и тем самым стоял на несколько ступеней выше убогого Йенса Олесена. Доктор Хёйборг был почти два метра ростом, с бесконечно длинным лицом и впалыми щеками. Его карие выпученные глаза излучали отчаяние, кажется, храня в себе горький опыт неудавшейся жизни. Но как только я начала рассказывать о попытках доктора Олесена подорвать мой брак, в них сразу заблестела надежда. Он объяснил: Олесен — неприятный, самоуверенный молодой человек, который с особенным рвением (и очень безответственно) пытается пустить на дно браки своих пациентов, потому что сам был женат на ужасной стерве, которая настолько зациклилась на женском движении, что Олесену приходилось самому жарить себе котлеты и стирать трусы. Хёйборг прекрасно понимал, что я нуждаюсь в помощи, чтобы вывести этого подлеца на чистую воду. Теперь в браке нас стало четверо.
На следующий день мне пришло письмо от министра культуры. Он писал, что ему выпала честь сообщить, что мне полагается пожизненная стипендия размером в двести крон ежемесячно. И постскриптум: «Прошу передать мои приветствия вашему замечательному мужу». Вильхельм же принял это за скрытую дерзость. А вот Йенс Олесен утверждал: таким образом министр намекнул, что, несмотря на неловкое завершение вечера, министр не упустил из виду уникальные способности Вильхельма.
Хёйборг же принял эти слова за знак того, что история с рвотой со стороны министра прощена и забыта. Более того, Хёйборг решил, что Олесен, сам того не осознавая, влюбился в Вильхельма. Олесен же утверждал, что Хёйборг влюбился в меня. Мы показали им наш моментальный фотоснимок из Химмельбьерга. Они изучали его словно через увеличительное стекло. Хёйборг заключил о Вильхельме: «Очаровательный психопат». Олесен же при виде того, как я уставилась на фотографа, а Вильхельм — на меня, воскликнул: «Истеричная невротичка!» Из-за транспортировки фотокарточка немного потрепалась. Мы сидели на диване и пытались ее разгладить. «Не стоило ее показывать этим двум болванам», — произнес Вильхельм. Мы смотрели друг на друга, как пара детей, угодивших в ловушку, и внезапно слезы подступили к горлу.
Риск любви
Всё это безумие продолжалось два года. Свет пролился туда, где раньше было темно, но он был резким, холодным и уничтожал любое простое и настоящее чувство внутри. Мы потеряли всякую способность общаться вежливо и больше не доставляли друг другу даже самого невинного удовольствия. Том стал единственной нейтральной территорией между нами. Он пошел в детский сад, поскольку Олесен утверждал, что соседство с больной матерью только навредит ему, а Хёйборг уверял, что мальчик мешает моему рабочему спокойствию. Кроме того Хёйборг сказал (и я передала это дальше), что у меня нет совершенно никаких причин быть благодарной Вильхельму за случайное спасение моей жизни. Таким спасателям просто необходимо страдать, поэтому они и выбирают себе в партнеры тех, кто мог бы удовлетворить эту потребность. Наркоманов, алкоголиков, горбатых или садистов. Сами они, естественно, называют это великой жертвенной любовью, которая растворяется в синей дымке или превращается в ненависть, если спасение вдруг удается.
Как и все психиатрические догмы, это было грубое упрощение с горькой каплей правды. Когда я, благодаря яростной борьбе Вильхельма против слишком податливых врачей (на которых он безжалостно докладывал в Управление здравоохранения), немного окрепла и снова начала писать, он больше не понимал, что со мной делать. Что еще делать, когда задача решена? Олесен утверждал, что эта интерпретация Хёйборга — самая настоящая чепуха. Я злоупотребляла самыми лучшими и благородными качествами Вильхельма ради эгоистичной и равнодушной цели, Вильхельм же видел во мне то, чего на самом деле не существовало. Обогатила ли я мировую литературу своим пустословием? Олесен (понятия не имею, что с ним стало) рассказал своему талантливому пациенту, что в одном шведском издании меня назвали «ресторанной пианисткой от прозы», и, когда мой злой Вильхельм с мрачным восторгом передал это выражение, у меня случилась одна из редких судорог из моего детства. Я рухнула, словно пораженная молнией, и проснулась в любящих руках Вильхельма. Он отнес меня в кровать и, лежа рядом, смотрел на меня беспомощным взглядом. «Никогда, — произнес он своим, а не Олесена, голосом, — я никогда ни с кем не был так жесток». Но и я была жестока, уверяла я, и мы провели безумную, но прекрасную ночь в попытках превзойти друг друга в мерзостях. Я вспомнила его школьные стихи, которые он когда-то показывал мне. Там было несколько очень хороших строф, но я не похвалила их, хотя и никогда не забывала. «Только человеку известно, что сам он — пятно / На чистоте, которую вечно искал». Вильхельм с его выдающейся памятью помнил этот момент и согласился, что подлость моего характера не позволила одобрить его. Он признался, что иногда валил всё на Олесена, хотя тот ничего подобного не говорил, а я призналась, что немного искажала наставления Хёйборга. Концу и края не было нашим исповедям и откровениям, и они распространялись на всё зло, которое мы причинили другим людям за это время: моим мужьям, чьи туманные образы я так никогда и не разгадала и которых бросала каждый раз, когда казалось, что влюбилась в кого-то другого. В разгаре всего этого я поинтересовалась, почему он с такой ненавистью нападал на свою жену, когда ушел от нее и их маленькой дочери, которых я никогда не видела. Он ответил — и потом я испытала это на собственном горьком опыте, сама того не осознавая: «Никогда не прощаю людей, которых сильно обидел!»
Я заснула, уткнувшись лицом в его теплую подмышку.
На следующее утро я, перешептываясь с фру Андерсен, беспризорно болталась по дому, потому что всему, чем бы нам нужно было заняться, мешал похрапывающий в моей постели