зору показывают что-нибудь интересное. Надеюсь, Курт взял с собой ключ — не слежу ни за днями, ни за часами, но точно знаю, что осталось недолго, и радуюсь, словно ты скоро отправишься на праздник. Ждешь чего-то, что перевернет всю жизнь, потому что именно это и есть молодость. Хочется встречать новых людей, совсем непохожих на остальных, и если хранить в себе это ожидание, его обязательно оправдает первый же встречный. Объект совершенно не важен, к нему просто приклеиваешь качества, которыми, как тебе кажется, он должен обладать; очень редко он надевает их на себя и делает примерно то же самое — видит в тебе то, чего на самом деле нет, — и это, мальчик мой, самое близкое расстояние, на которое мы можем подобраться к любви. Пол и возраст зачастую неважны: в мире найдутся самые необычные пары. Тебя позабавила история о французском альпийском фермере, который завещал всё свое состояние тринадцатилетней овце, родившейся хромой. Вместо того, чтобы зарезать ее, он ухаживал за ней и был в этом по-настоящему счастлив. Он не испытывал никакой привязанности ни к какому другому живому существу, а когда возлюбленная овца умерла, всадил себе пулю в лоб.
Любовь между твоими родителями, или легенда об этой любви, которая играет и в твоей крови, возможно, была не менее странной. Учитывая, что в разные моменты мы страстно желали друг другу уродства, хромоты и любых других форм увечности, чтобы обезопасить себя и раз и навсегда защититься от тех, кто угрожал разделить нас; завистники — неважно, какого пола и возраста — были уверены, что смогут в нужный момент воспользоваться слабейшим из нас — но вместо этого ими самими пользовались, пока дело не заходило слишком далеко и мы не пускали по ветру то, чем владели — или владеем — вместе. Ты сын двух пролетариев, которым некого благодарить за свою судьбу. В наших сердцах живет нерушимая гордость за то, что от рождения нам ничего не досталось, а также обида на мир, раздавивший наших родителей. Дедушка твоей матери повесился в тюрьме. Бабушке было всего четыре года, когда за ним пришли жандармы в голубом[11]. Какие бы чудовищные преступления он ни совершил, мне бы всё равно хотелось с ним повстречаться. Как и я, он носил смерть на сердце и сам определил, когда придет ее срок — должно быть, тот день, когда он потеряет свободу. Точно так же и у меня сейчас нет никакой другой свободы, кроме свободы умереть, когда вздумается. И это прекрасно. Став матерью, не теряешь права на смерть. Я лежу в белоснежном одиночестве постели и примиряюсь с целым миром. Прощаю ему, люблю его, даже твоего отца я люблю — пусть и не понимая его…
16
По улице шла коричневая замшевая дубленка; гладкая, она блестела, как угорь после дождя. На подкладке из белой овчины, с овчинными же отворотами. Курту она была коротковата. Его голова торчала, словно птаха, выглядывающая из гнезда. Хотя ему и не было свойственно удивляться, он всё же недоумевал, почему Вильхельм оставил всё, что ему принадлежало (включая жену и ребенка), так, словно просто спустился к почтовому ящику отправить письмо. По какой-то необъяснимой причине Курту это нравилось. И он шел так, как в его представлении должен идти Вильхельм — торопливо, слегка ссутулившись, — от любовницы на важную встречу в редакции. Одежда херре Томсена была тряпьем без намека на индивидуальность, в то время как от Вильхельма осталась одежда живого человека с разнообразными запахами: мужчины, пота, табака. Пахло сильно, приятно, неистребимо, хотя вещи наверняка не раз стирали. И так как Курт злился на Лизе и мальчика, посмеявшихся над ним, дубленка пахла его злостью, которая мешалась со злостью Вильхельма, излитой на страницы дневника. «Я еще сильнее захотел увидеть, как она страдает. Но ее почти невозможно сломить, потому что страдания моментально становятся для нее удовольствием».
Курта занимала именно Лизе Вильхельма, настоящую же Лизе он нисколько не понимал. Вечером в центре почти не было гуляющих, а редкие прохожие походили на Курта — точно так же брели без определенной цели. После восьми вечера люди по большей части сидели перед телевизором, в театре или в кино, или же отправлялись на ужин к друзьям или родным. Всё что угодно, кроме блуждания по холодным ноябрьским улицам без мысли о том, куда заведет случай. Единственное исключение — молодые пары, которым могло взбрести в голову что угодно. Остальные — одинокие души, в основном мужчины; они напоминали нарисованные фигуры, которые должны придать улице жизни и своеобразия. Они появлялись там, будто пробившись сквозь брусчатку, и подпитывались влагой стен. Курт отличался от других хорошей одеждой. Как и остальных, его притягивали пивные: на бульваре открылось много новых заведений, пока он вел жизнь крота в норе. Ему хотелось найти тихое местечко без громкой музыки и игровых автоматов, а еще — по-настоящему напиться, впервые после возвращения из Америки. Наполовину это желание принадлежало Вильхельму. Оно просачивалось через его одежду, слова и дикую тоску, что он оставил этим двоим, которые, казалось, выглядели счастливыми от одних только воспоминаний о его жестоком буйстве, когда он выпивал вдвое больше виски, чем нужно обычному человеку, чтобы свалиться с ног. Курт пытался припомнить девушку-миллионершу из Калифорнии, с которой у него была головокружительная связь. Может, у него уже шестилетний ребенок. Но для него это совершенно ничего не значило. Дети его не интересовали. К тому же она наверняка сделала аборт, и его опасения из-за регистрации напрасны. И даже если бы он совершенно забыл об этом, то мог бы даже получить удовольствие, которого бессознательно искал.
Когда на углах улиц его подхватывал ветер, дубленка Вильхельма надувалась парусом. И хотя ноги под ней принадлежали Курту (Неопределившемуся), они всё равно привели его в гостиницу «Дроп инн»: в те пять лет, что Вильхельм был одержим Хелене, дубленка часто висела в здешнем гардеробе. Особенно сильный порыв подтолкнул Курта к вращающейся двери. Протягивая гардеробщице одежду, он увидел перед собой гипсовый бюст царицы Нефертити с подоконника в комнате Вильхельма. Это был подарок от фру Карлсен, владелицы гостиницы. Лизе как-то рассказывала, что любовницы вечно ему дарили всякие вещи, как правило, совершенно бесполезные в доме, где больше всего не хватало кухонной утвари. Из дневниковых записей Вильхельма: «Не может смысл моей жизни заключаться в том, чтобы женщины, ради которых я готов умереть, разводили вокруг меня домашние хлопоты». Датировано 1958 годом — тогда Лизе еще готовила, и ходила за покупками сама, и вела учет расходов. Вильхельм же каждый вечер сверял цифры, помечая красным карандашом все лишние, по его мнению, траты. Отношения с фру Карлсен продлились недолго и были несерьезным. Но та опекала его во время связи с Хелене; они всегда выбирали самый незаметный столик в углу, и со своего места за стойкой она наблюдала — с нежностью и материнским чувством — за их страдальческими лицами, когда они сплетали ноги под столом и сжимали друг другу руки с такой силой, будто кто-то пытался насильно отвести их туда, где каждому из них было место. Фру Карлсен — предшественница Милле. Она понимала, что Вильхельму нужно любой ценой вырваться из брака, и смирилась с тем, что причина не в ней.
Курт сел за стол, за которым оживленно спорили двое мужчин. Сначала он вежливо попросил у них разрешения сесть рядом. На него даже не обратили внимания, но когда Курту принесли виски со льдом, он почувствовал, как кто-то внимательно на него смотрит. Повернувшись вполоборота, он поймал этот взгляд: два больших серых глаза, угольно-черные крашеные ресницы и брови, голубовато-призрачное лицо. Его подсвечивала низкая лампа с красным шелковым абажуром, выдавая намек на двойной подбородок у молодой девушки, обворожительно улыбающейся Курту. Он узнал ее, сам не понимая почему.
Допив виски, Курт подошел к ней и сел напротив. Такая инициативность была ему несвойственна, и он смутно догадывался, что повинуется чужой воле. Накрашенная девушка, продолжая улыбаться, прокричала хозяйке за стойкой:
— Элизе, не принесешь выпить?
Фру Карлсен подала им напитки и подмигнула девушке, словно хозяйка борделя.
— Ты только взгляни на его одежду, — со смехом произнесла она, — неужели она ни о чем тебе не напоминает?
Девушка не ответила, а лишь продолжала улыбаться, как кукла, заведенная ключом на спине.
— Почему на тебе одежда Вильхельма? — вдруг поинтересовалась она, и в этот момент Курт понял: перед ним та самая девушка с фотографии, с выцарапанными глазами.
— Я живу в его комнате, — нашелся он, — сплю в его кровати и ношу его одежду…
— И спишь с его женой? — затаив дыхание, спросила Хелене. Она так сильно покраснела, что румянец пробился сквозь белый слой косметики.
— Да, — соврал Курт, уже не помнивший, когда лгал в последний раз.
— А Вильхельм об этом знает?
— Нет. Я с ним не знаком и никогда с ним не встречался.
— А она для тебя не старовата? Хотя я слышала, что и Вильхельм теперь предпочитает залежавшееся мясо.
— Лизе Мундус — исключительная женщина, очень известная, — он не понимал, почему взялся ее защищать, ведь именно ее популярность погнала его прочь этим вечером; все эти люди в телефонной трубке и под дверью, плакаты в киосках с ее фотографиями — и тем не менее что-то в нем, в самой глубине, отозвалось на ее безысходное одиночество.
— Она извращенка, еще и фригидная. И понятия не имеет, что такое любить.
Слова эти прозвучали громко и резко, и посетители начали оглядываться.
— За что ты ее ненавидишь? — удивленно спросил он, когда почти сам того не заметив, выпил всё, что фру Карлсен поставила перед ним. Он больше не принадлежит ей. И никогда к ней не вернется.
— Потому что люблю его. Когда они разошлись, мы полгода были счастливы. Но она принялась отправлять ему нужные письма и нужные фотографии в нужный момент. Он рыдал над ее «ослепительной прозой» и поставил фотографию их мальчишки на наш ночной столик, а когда я наконец-то забеременела, ребенок был не от него. Сейчас ребенок у моих родителей, а я не желаю ничего другого, кроме как заполучить Вильхельма обратно.