читателям? Еще чуть-чуть, и мы устанем друг от друга, и надо будет ненадолго расстаться, чтобы с легким сердцем встретиться вновь. Или с тяжелым сердцем, потому что мой читатель, для которого я пишу, грустит. А грустит он — ведь он мужчина — потому, что Лизе не остается ничего другого, как умереть ее нежной и счастливой смертью. Он любит ее, хотя местами она и раздражала его до безумия. Но те, кто встречались с ней в особенные дни, когда она была преисполнена собственной смерти, могут рассказать, что жизнь казалась ей чудесной, потому что страхи покинули ее. Она наконец-то могла возлюбить мир, но только потому, что он будет уничтожен вместе с ней.
Ей позвонил издатель: «Мы заинтересованы в твоих статьях о браке и хотели бы сделать из них книгу». Да, с удовольствием, мой бедный друг, которому предстоит жить после меня. Тебя наверняка попросят выступить с речью по поводу моей смерти в газете, на радио или телевидении, и ты скажешь много умного, потому что я немного нравилась тебе, но после того самого ужина ты всё равно удалился со своей женой, потому что вам с Вильхельмом не о чем было говорить — тогда ты видел меня с ним в последний раз; разве это не стоит мессы? И я всё равно люблю тебя; из-за своей робости ты считаешь настоящими только одобренные обществом чувства. Однажды ты в ком-то и чем-то обманулся, потому что можно отлично представить себе, что когда-то ты был ребенком. В этом огромная разница между людьми. Во многих ребенок мертв, предан и брошен и совсем не просвечивается сквозь складки и морщины взрослых, которые считают, что их новое лицо во что бы то ни стало не должно иметь ни малейшей связи с оригиналом.
Но в Лизе и Вильхельме, моих двух совсем не героических героях, всё еще проглядывали детские лица — их с легкостью узнавали люди, которых они давно не видели. И у Милле детское лицо сохранилось, только постарело. Вильхельм вечно романтизировал длинные густые волосы Лизе, поэтому и Милле отпустила до плеч свои черные прямые волосы — только ради того, чтобы узнать, что ему больше нравятся девушки мальчишеского типа, с короткими волосами, плоской грудью и глубоким хриплым голосом. Но с Милле этот прием не сработал, и закончилось тем, что Вильхельм от нее устал. Он постоянно требовал от жизни вызова, нуждался в вечном внутреннем напряжении, как солдат, который спит, не снимая сапог — никогда не знаешь, откуда нападет враг. В первый год жизни с Лизе эта невыносимая потребность еще удовлетворялась: Вильхельму приходилось постоянно бороться за жизнь и здоровье жены; но когда ее тяга к стимуляторам пошла на спад, их вечерами завладела удивительная пустота — ее нарушали лишь бурные ссоры из-за домашнего бюджета, еды или недостающей пуговицы на рубашке. Потом вызовы посыпались снаружи в виде заманчивых предложений о работе (он еще ни разу не оставался на одном рабочем месте более пяти лет) с трудными задачами, но неожиданно — в один день — это смертельно ему наскучило. А когда Вильхельм скучал, он становился опасным, что свойственно далеко не многим.
Лизе не догадывалась, что он не выносит одиночества, или не обращала на это внимания. Она, в свою очередь, попала в зависимость от госпитализаций, потому что роль пациентки удовлетворяла многие из ее детских потребностей. Но в Рождество 1965 года стоило бы избежать больницы. Лизе попала в лапы старого врача, прописавшего ей наркотики, словно леденцы, и, поскольку больше так не могло продолжаться, рассказала обо всем Хёйборгу, который тут же положил ее на реабилитацию. Вильхельм чувствовал себя совсем разбитым. Точно так же было, когда она ездила в Россию, — как будто мать бросила его, не сообщив, когда вернется. Все в редакции жалели Вильхельма, а Джон и Джетте решили помочь пережить потерю и пригласили к себе, чтобы познакомить с кузиной Джона, их новой квартиранткой — ее родители сочли, что жить у двоюродного брата спокойнее. Джон и Вильхельм часто заходили в бар «Какаду», чтобы найти себе пару проституток, поэтому Джон знал наверняка, что накрашенная и похожая на куклу Хелене, при всей ее цветущей юности и зачаточной развращенности, как раз сгодится Вильхельму, поникшему из-за окончательно рехнувшейся жены. Странно представить, сколько зла при первой же возможности открывается в людях, которые представлялись совершенно безобидными. Джон горел желанием причинить Лизе боль и страдания за то, что один из злодеев в ее детской книге был похож на него. Он бы еще смирился с тем, что сходство проявлялось только в определенном ракурсе, но она ко всему прочему сделала героя шахматистом, а это было уже слишком очевидно. Джетте, его жена, с ним соглашалась и к тому же считала возмутительным, что Лизе позволила собственному мужу жить в комнате, скорее напоминающей кладовку, — при его-то высоком социальном статусе.
Короче говоря, Джону и Джетте хотелось выудить что-нибудь из мутной воды, но они даже не представляли себе, что отношения с кузиной могут принять такую серьезную форму. Тем более не представлял и сам Вильхельм. В последующие годы он перепробовал все возможные средства, чтобы избавиться от сексуальной одержимости, из-за которой временами становился равнодушен ко всему остальному. Милле — слишком старая и уставшая, как и Лизе — была лишь одним из таких средств; по крайней мере, он понял это, когда летом его охватила ревность и он не мог вынести, чтобы его женщины имели хоть какую-то связь друг с другом. Всё это входило в представление Вильхельма о самом себе и о невероятно запутанных любовных связях, но внезапно он остался только с Милле, никем не желанной, и эта Флоренс Найтингейл с темными добродушными глазами мечтала о нем для себя одной — господь всемогущий, как же это скучно, — и теперь, когда у Лизе отношения с красивым молодым человеком (даже перестав ее любить, Вильхельм не мог в это поверить), в нем проснулся прежний рыцарь-разбойник, но на этот раз добыча не достанется легко.
Даже если бы тогда Лизе (как я) знала обо всем этом, совсем не обязательно, что ее планы изменились бы. В первые дни отношений с Вильхельмом она была счастлива так же, как сейчас — со смертью, и упускать это чувство не намеревалась. Она сидела за кружкой чая с Томом и его первой девушкой. Большие голубые глаза, копна светлых волос над высоким выпуклым детским лбом. Сходство бросалось в глаза, так что молчать о нем было невозможно. «Мама, она похожа на тебя, — произнес Том. — На ту тебя, когда вы с отцом жили счастливо». И это правда было так. Лизе достала фотографии из Химмельбьерга, и девочка заметила, что Том больше похож на отца. Лизе согласилась и неожиданно принялась рассказывать, как Вильхельм когда-то купил автомобиль за двадцать пять тысяч крон. Незадолго до их переезда в Копенгаген. Он только что получил водительские права и, когда машину доставили и она стояла в гараже, то и дело порывался зайти и проверить, всё ли в порядке. И точно: на приборной панели не хватало часов. Он тут же позвонил продавцу, который объяснил, что произошла ошибка. И Вильхельм почти застенчиво (это было его бременем и удачей одновременно, что она помнила такие вещи): «Понимаешь ли, Лизе, мне раньше никогда не доводилось владеть чем-то настолько новым, большим, дорогим и блестящим! Трудно поверить, что это правда, точнее, что я так далеко пошел».
Лизе поделилась с внимательно слушавшей ее девочкой, каким трогательным ей показалось его признание — ведь она даже не осознавала, как далеко пошла сама, и ее не покидало ощущение, что ее снова разоблачат, как простую бедную работницу, пробравшуюся в круги, куда ей не следовало соваться. В ответ девочка рассказала, как сильно ее мама всегда восхищалась Лизе, а теперь и она восхищается тоже. Лизе залилась смехом и сказала, что еще немного, и маленькие дети будут говорить ей, как горячо их бабушки любили ее стихи, а внукам и правнукам вслух читали книги о Киме. Это был забавный день, и ему не повториться — чудесное и забавное заключалось как раз в том, что всё происходило в последний раз.
Однажды вечером зазвонил телефон наверху — там Лизе забыла его отключить. Это оказалась старая жуткая карга сверху.
— Курта можете не искать, — заявила она, и в хриплом голосе прозвучали ликующие ноты. — Он у меня и останется здесь.
Старуха положила трубку. Это только добавило боли, несильной, но достаточной, чтобы приблизить момент. В комнате Вильхельма больше не было ничего живого, а скоро не станет и самой комнаты. Лизе больше не за кого держаться, если даже Курта Неудавшегося она лишилась. Может, что-то и получилось бы, если бы Том не привел домой Лене. Вероятно, он уже некоторое время обсуждал это с Куртом. Курт же обречен быть вечным третьим в любых отношениях, за исключением интрижки со своей макабрической любовницей сверху. И так мы приближались к концу, как наигравшиеся дети, что устало возвращаются домой в наступившей темноте. Вильхельм решил дождаться остальных статей с воспоминаниями, которые уже, очевидно, написаны, ведь Лизе до абсурдности добросовестна. Он ждал их у Милле, в просторной гостиной с низкой мебелью и тусклым освещением, но беспрестанно рассказывал о годах, проведенных с Лизе, — о счастье, безумии, об опасном пристрастии к нездоровым удовольствиям, заранее тревожась из-за воскресного номера конкурирующего издания, и злился, что Прекрасноволосый наверняка купил эти материалы по дешевке, потому что Лизе не знала своей настоящей цены. Вильхельм признался Милле, что с удовольствием опубликовал бы эти воспоминания у себя, но это невозможно: он ушел от нее так, что теперь гордость не позволяет ей с ним связаться.
Тогда Милле — она вязала крючком палантин для матери (Вильхельма раздражало, что ее руки никогда не знали покоя) — спросила, позволяет ли его гордость позвонить Лизе? Он признался: не позволяет, и здесь была доля правды. Он всегда боялся отказа, боялся до такой степени, что никогда в жизни никого ни о чем не просил, даже о малейшем одолжении. Я имею в виду, никогда не просил мужчин, потому что от женщин он ожидал (как, например, от своей секретарши), что они сами, добровольно упростят его жизнь во многих практических отношениях. Хотя это и смехотворно (а смехотворное и жалкое часто находятся рядом), он бы ни за что не оставил Лизе, если бы она «держала всё в своих руках»: следила, чтобы рубашки и полотенца лежали где положено, и ему не приходилось, опаздывая и проклиная всё на свете, метаться в их поисках; готовила праздничные блюда и умела пройтись по большой заброшенной квартире женской рукой, превратив ее в уютный дом, а не хлев, где спят и плохо едят.