— Почему именно я должен дежурить ночью? — заартачился Костя. — Разве у нас мало людей? Если я не сплю ночью, у меня потом весь день голова болит. У меня организм такой. Не буду дежурить.
Как-то, когда ребята в вагоне чистили на обед картошку, Костя затянул песню.
— Замолчи, — сказал сосед, — ты этой песни не знаешь, она наша, вологодская, да и слуха у тебя нет, поешь плохо, противно.
Но Костя назло допел песню до конца.
В пути самолеты разбомбили дорогу — вместе с другими ребятами Костю послали ремонтировать ее. Он честно работал с полчаса наравне с товарищами, но потом натер на ладони мозоль и, бросив инструмент, ушел в медпункт.
За все эти «штучки» Костю невзлюбили.
«Маменькин сынок, — решили товарищи, — Гогочка, надо его поучить»
И начали учить, да так здорово, что Костя вскоре почувствовал себя несчастным. Особенно страдало его самолюбие.
Костя огрызался, злился, нервничал и этим еще больше раззадоривал ребят... Но никакая учеба даром не проходит, постепенно он уже начинал понимать кое-что.
Когда прибыли на место, где прямо посреди тайги строили большой завод, ребят разместили в деревянных дощатых бараках. И здесь однажды ночью Костя нечаянно подслушал горькие слова о себе.
— Ничего из этого Лепилина не выйдет путного, — Костя сразу узнал голос Сергея Чайкина — парня, спавшего на соседней койке, — он только и смотрит, как бы ему самому получше было, а товарищ пускай погибает себе на здоровье. Помнишь, как он не хотел Мишку Соболева в город везти, когда тот заболел.
Костя замер, прислушиваясь к разговору.
— Зря ты, — возразил кто-то. — У него воспитание такое. Он без отца рос, а ты, Сергей, преувеличиваешь, не такой уж он плохой.
— И Мишу Соболева, хотел не хотел, все-таки повез в больницу. Да и в комсомоле он недавно, — добавил чей-то уже сонный голос.
— А я бы таких выгонял из комсомола! — почти крикнул Чайкин. — Зря его приняли.
Костя, не выдержав, шевельнулся, кровать скрипнула, и разговор затих. Но в памяти Лепилина он остался надолго.
С комсомолом у него тоже не ладилось. Ему не нравилось обязательное посещение собраний, к комсомольским поручениям он относился равнодушно.
Ему часто казалась, что люди, которые дают ему поручения, глупее его, менее начитанные, менее грамотные, и он считал зазорным: подчиняться им без споров. Он спорил до хрипоты, доказывая; какие-то ему одному понятные вещи. Тогда на него махали рукой и отходили. Людям было некогда. Коллектив комсомольцев школы жил сам по себе, Лепилин — сам по себе.
Так прошло около года. Завод рос, требуя от людей много сил. Продукция завода шла по срочно построенной, ветке на большую железнодорожную магистраль. А обратно составы двигались переполненные сырьем, и снабжение рабочих оказывалось на втором месте. В училище четыре месяца подряд ребят кормили овсяным супом в обед и ужин.
Однажды Костю вместе с заведующим хозяйством послали за шестьдесят километров в колхоз, чтобы привезти мясо — новогодний подарок колхозников.
— Смотрите там, не съешьте дорогой все, — шутили ребята, провожая подводу.
— Ничего, — успокаивал их завхоз, старыми валенками притаптывая хрустящий снег вокруг саней и накидывая на перекладины охапки мерзлого сена. — Восемьдесят шесть килограммов нам с Лепилиным вдвоем не одолеть. Малость и вам оставим.
Заночевать пришлось в лесу, старик завхоз простудился и еле добрался до колхоза.
— Крупозное воспаление легких, — объявил фельдшер. — Вам, молодой человек, придется здесь задержаться. Раньше чем через месяц я больного не выпущу.
Утром Лепилин пошел в правление колхоза.
— А пошто тебе его караулить? — удивился бородатый одноногий кладовщик, слышавший разговор Кости с председателем колхоза. — Целый месяц даром хлеб есть. Бери убоинку и вези. Провожатого дадим. А мужика твоего вылечим. Не у чужих, выправится и приедет.
Эта мысль Косте понравилась.
— Верно, — сказал он, вопросительно посматривая на худенькую женщину — председателя колхоза, — что я тут месяц буду сидеть. Не маленький. Люди вон на фронте воюют. Дорогу я знаю.
— Давай действуй, — подумав, сказала председатель. — Наши парни ездят, а провожатого отрядим, одному несподручно, да и другой дорогой поедешь, кружной, чтобы засветло в деревню на ночевку поспеть. В лесу теперь ночевать негоже, опасно. Иди, выписывай документы.
— А мы ночевали в лесу, — вставил было Костя, но, увидев, что брови председателя нахмурились, пошел к выходу.
— Беда с городскими, — услышал он уже у порога ее голос, — наших условий не знают. И то удивляюсь, как доехали по-хорошему.
Получив восемьдесят килограммов мороженой, но жирной говядины — хозяева выбрали куски получше — и проведав на прощание завхоза, Костя собрался уезжать.
— Не надо мне провожатых, — заявил он щуплой, невзрачной девушке в тулупе и платке, — зачем я вас буду от работы отрывать. — Костя насмешливо посмотрел на нее сверху вниз. — Опекунша, сама в пяти няньках нуждаешься...
— Ты, паря, не ерепенься, — покачала головой девушка, — председатель сопровождать велела, волков у нас много, а я долгую дорогу знаю, тракт там, и люди ездят. В деревне ночуем.
— Волков много? — Костя махнул рукой. — А мы волков не боимся, у нас на волков вот что есть. — Он вытащил из-под сена дробовик, который завхоз на всякий случай захватил с собой.
— Я ведь на фронте был, — вдруг соврал он, — меня по ранению отчислили. А председательнице вашей я не подчинен.
Он на секунду представил себе, как будут смеяться товарищи, если он приедет с девчонкой-провожатым. Скажут — трус, Гогочка! Нет, он им покажет, какой он Гогочка.
— Ну, как знаешь, — помявшись, нерешительно сказала девушка, — мое дело маленькое.
— Ладно, — усмехнулся Костя, — беги домой, не в таких переплетах бывали. Прямой дорогой, как приехал, так и вернусь. — Он взял в руки вожжи. — Ну, сена как будто хватит, н-но, милая...
Лошадь понатужилась, сдернула с места примерзшие сани.
— Городской-то — отчаянный, — рассказывала девушка дома. — Наши и то боятся в тайгу поодиночке ходить. Худое у нас место, глухомань. А ружье у него большое, двенадцать калибров, в акурат как у нашего бати.
Девушка вздохнула, вспомнила, что ружье-то здесь, а батька на фронте, и, махнув рукой, побежала в правление.
Председатель уже успела уехать куда-то и только на следующее утро узнала, что Костя отправился один.
Большую часть пути Лепилин ехал без приключений. Мимо проплывали одетые в снежные шубы ели, пихты, высоченные лиственницы. В воздухе стояла тишина, лишь скрипели полозья узких саней да изредка в лесу ухало разорванное влагой и морозом дерево. Снег мягко шлепался вниз с широких еловых лапок, поднимая серебристые, похожие на крошечные взрывы, облачка снежной пыли.
Наконец стало темнеть. Костя, посматривая на покрытую инеем лошадь, уже стал подумывать о том, как он остановится на ночлег, распряжет лошадь, разведет большой костер и наварит густой горячей похлебки. Но лошадь вдруг забеспокоилась. Она ни с того ни с сего стала вздрагивать, настороженно двигать ушами и вдруг тихонько заржала, призывно и жалобно. Идущий рядом с санями Костя подсел в них сбоку и, намотав на руки вожжи, чмокнул губами.
— Н-но, глупая, почуяла стоянку? Скоро приедем, дам тебе сена.
Он легонько тронул лошадь вожжами. Будто только этого и ожидая, лошадь рывком перешла на широкую рысь, потом понеслась галопом.
— Стой, стой, сумасшедшая!! Тр-рр!
Костя привстал и с силой потянул на себя вожжи.
— Да стой ты! Что с тобой случилась?! — оглянувшись, он обомлел и привалился к передку: в наступающей темноте, далеко за санями, молча неслись стремительные серые тени.
«Волки! — холодея, сообразил Костя. — Волки!»
Он уже не дергал за вожжи. Лошадь с храпом мчалась вперед. Сани мотало от одного края дороги к другому. Уцепившись за передок и с трудам удерживаясь в санях, Лепилин бормотал что-то. Глаза его, не отрываясь, следили за приближающимися тенями. Три, четыре, шесть, семь... Вдруг волки начали отставать и почти мгновенно исчезли. Еще ничего не понимая, Костя некоторое время с ужасом продолжал всматриваться в бегущую темноту. Неожиданно лошадь остановилась. Широкие бока ее судорожно поднимались и опадали, в животе животного что-то екало. Выскочив из саней, Лепилин заметался по обочине дороги, лихорадочно собирая лежащие под снегом сучья для костра. Сложив их горкой, он бросился за охапкой сена к саням и тут все понял: мяса не было. Лепилин громко заплакал. Слезы текли по щекам, падая на ложу бесполезного теперь дробовика.
Волки больше не появлялись.
Дождавшись кое-как утра, Лепилин медленно поехал на так и не распряженной лошади обратно. Километрах в трех от ночной стоянии валялись начисто обглоданные кости. Лепилин вспомнил, что именно в этом месте сани два раза так бросило из стороны в сторону, что он едва удержался, уцепившись за оглоблю. Сложив жалкие остатки костей в сани, Лепилин поехал домой.
Узнав все обстоятельства дела, директор завода сначала приказал Костю отдать под суд.
— Из-за легкомыслия и хвастовства потерять почти сто килограммов мяса! — сказал он. — В такое время! Вдобавок он трус, забыл о ружье. Под суд!
Через два дня после этого решения директор вызвал к себе членов комитета комсомола училища.
— Так вот, — сказал он, хмуря седые, нависшие брови. — Вас он оставил без мясных обедов, что хотите, то и делайте с ним: скажете судить — будем судить. Мяса больше училищу не дам, — добавил он. — Кроме вас, другое рабочие есть. Вы свои лимиты исчерпали.
Костю не судили. На открытом комсомольском собрании, продолжавшемся три с половиной часа, где присутствовало все училище, выступил Сергей Чайкин, которого Лепилин после нечаянно подслушанного разговора считал своим злейшим врагом.
— Что ж, исключим Лепилина из комсомола? — спросил он. — Год назад я был бы за это решение, но теперь думаю иначе. Все это время он жил и работал вместе с нами. Недостатки его мы знали, но очень мало занималась ими. Я думаю, что нельзя отдавать Лепилина без боя. Судить его да выгнать легко. Сделать настоящим человеком труднее. Мы, комсомольцы, — сказал он, — пойдем по трудному пути. Эта для Лепилина тяжелый урок, а тяжелые уроки, дольше помнятся. Он оставил нас без мяса, забыл, кому и от кого вез этот дорогой подарок. Больше он никогда о таких вещах не забудет. Не сможет забыть. Я в это верю.