Тряхнув головой, Сергей сел на место и, уже сидя, добавил:
— Строгий выговор ему с предупреждением для лучшей памяти, сукину сыну!
И опять Костя плакал. Он не скрывал своих слез, и никто никогда не напоминал ему о них.
— Да, я против. Повторяю, исключать его не следует.
Член райкома комсомола Костя Лепилин поочередно посмотрел в глаза каждому из членов комитета.
— Я вот сидел и думал, ребята, как мне поступить. Как мне сказать так, чтобы вы поняли, где она — правда. Нет смысла повторять то, что уже сказано. Черных поступил безобразно. Он индивидуалист, эгоист. Когда меня хотели исключить из комсомола... Не улыбайтесь, честное слово, так было, это длинная история, сейчас ее рассказывать ни к чему. Я тоже забыл о коллективе, потерял чувство ответственности. Один парень тогда спросил: «Вы уверены, что Лепилин пропащий человек? Что его нужно выбросить из нашего коллектива? И будет ли по-комсомольски снять с себя ответственность за его поступки? Ведь мы с ним живем уже целый год. Мы ему были и товарищами и семьей». Как видите, я имею право предостеречь вас от крайнего шага. Теперь решайте. И еще... я верю, — Костя пристально посмотрел на Черных, — он как следует подумает и прямо, только прямо скажет, что у него на сердце. Не будем его торопить. Пусть думает, сколько ему нужно.
Воцарилось молчание. Григорий сидел, низко опустив голову. Ребятам стало ясно, что говорить он не сможет. Прошло несколько минут.
— Ставлю на голосование, — объявил, наконец, секретарь, — кто за то, чтобы Черных исключить из школы?
Одна, две, немного погодя третья рука медленно поднялись.
— Кто против?
Тоже три руки, четвертая — секретаря.
— Остается. Понятно? Слышал, Черных? Если ничего не имеешь сказать, ты свободен. Иди.
Григорий медленно встал и пошел к выходу. На пороге он вдруг обернулся.
— Вот что, — словно через силу сказал он, не глядя ни на кого... — Давно я хотел сознаться, что понял, да... чего-то не мог. — Он перевел дыхание. — Специальность для меня... это нужное дело. Вот так... Спасибо, что не исключили.
Он потоптался, медленно, по-воловьи повернул свое могучее туловище и, больше ничего не сказав, вышел.
Поговорив еще немного с ребятами, Лепилин отправился домой. На улице его поджидал Черных. Тяжело ступая, он шагнул навстречу Косте. Непривычное напряжение мысли, как в зеркале, отражалось на его большом широком лице.
— Ты что, — участливо спросил Костя, — забыл что-нибудь или спросить хочешь?
— Нет, — вытащив из кармана брюк плотный сверток, парень, тяжело дыша, протянул его Косте. — Нате. Я бы все равно... Так или так, не подумайте... Это половина, что у меня есть. Не по душе мне. Отдайте им. Директору или кому.
Черных мучительно покраснел и с трудом спрятал свои огромные ручищи за спину. Затем, широко шагнув, с неожиданной ловкостью проскользнул в узкую щель полуоткрытой двери. Костя развернул пакет. В нем были деньги.
...После продолжительного совещания штаба мы решили деньги Грише Черных вернуть и сделать вид, что ни о чем не догадываемся.
— Что ж, я смекаю, вы рассудили правильно, — задумчиво проговорил подполковник Топорков, приглашенный нами на совещание и до последнего момента не вмешивавшийся в споры. — Деньги он отдал, по всей вероятности, ворованные, то есть «свою долю» с обмундирования. Ершов-то, выходит, не зря болтал, а? Но он, Черных, пока ни в чем не признается, побаивается. Фактов никаких не расскажет. Значит, снова поднимать дело, начинать следствие пока не имеет смысла. Хорошо уже, что в этом парне пробудилась совесть. Ваша задача теперь — поближе к себе его притянуть. Кстати, может случиться, что наша догадка и не верна. Может, он просто в порыве великодушия решил как-то возместить ущерб, причиненный по его вине школе. В жизни все бывает. Поэтому поживем — увидим. Согласны?
— Согласны, — радостно подхватил Болтов. — Я тоже думаю, что он в порыве великодушия. Дельно, что мы пария этого, Черных, спасли, а если толкнем обратно к ворам, и тех спугнем.
Лицо его на секунду затуманилось, он потер ладонями щеки и, как бы смахнув тень, снова заулыбался.
— А хорошие мы дела творим, товарищ подполковник, верно? Один наш Ракитин чего стоит. Как он жуликов тогда ловил, а? В Автово? Здорово! Ха-ха-ха!
Смех у Болтова получился неожиданно тоненький; неприятный. Топорков неодобрительно покосился на Кирилла...
— Зайди ко мне, Ракитин, — попросил он, вставая и оправляя китель. — Минут через двадцать зайди, ладно?
У себя в кабинете Топорков спросил без всяких предисловий:
— Болтов ушел из техникума?
— Ушел, — подтвердил я, как всегда удивляясь осведомленности Топоркова, — а что?
— Так. А почему ушел?
— Говорит, работать надо. Денет в семье не хватает. На бойню устроился шофером.
— А почему в штабе держите?
— Так ведь он работать пошел, что ж... А что?
— Нет, ничего, — Топорков пододвинул к себе папку с текущими делами. — Ладно, иди. Не нравится мне этот Болтов. Фальшивый он какой-то. Присмотрись-ка к нему получше.
О «ЛЕГКОЙ КАВАЛЕРИИ» И ЛЮБВИ
Белые-белые рваные куски облаков раскиданы по небу. Они далеко друг от друга. Они напоминают случайные острова среди голубовато-серого, как будто запыленного неба-океана. Еще рано. И от сознания, что можно минут десять-пятнадцать помечтать не вставая, по телу растекается приятное, но чуть тревожное чувство. Солнце за окном словно начинает играть с облаками, то появляясь, то прячась. От этого нехитрый пейзаж на небольшой акварельной картинке, висящей на стене, быстро меняется, становится то радостным, то хмурым. Вот солнце скрылось, и проселочная дорога, идущая сквозь молодой лесок, стала сырой, неприятной. Дует промозглый осенний ветер, вот-вот пойдет дождь. Но вот солнышко появилось снова. По комнате скользнул пыльный тонкий, как игла, луч и, в упор ударив картину, разбил осень. Все переменилось. Искрящиеся весенние лужи отражают голубое, светлых тонов небо. И в ветвях уже шелестит душистый мягкий ветер, несущий запах талой земли и зеленеющих вербных почек. Идти бы сейчас и идти но этой вольной дороге, и смотреть во все глаза, и слушать, впитывать звуки просыпающейся природы...
— Галина, четверть восьмого...
— Сейчас, мама, я не сплю...
Голос бесцеремонно вторгся в увлекательную, приятную иллюзию. Галя Цветкова сморщила нос, собираясь чихнуть, но и чихать от досады расхотелось: всегда прервут не вовремя.
Девушка полуприкрыла веками глаза и перевела взгляд на окно. А еще хорошо смотреть на золотой кораблик Адмиралтейства. Его отсюда хорошо видно. Если лечь вот так и прищурить глаза, то можно совсем-совсем реально представить себе, что это не адмиралтейский, а настоящий корабль. Плывет он по бескрайнему северному морю. Подстерегая, колышутся по бокам его причудливые льды — айсберги, покрытые белым, как вата, снегом. Гордо плывет этот корабль, сверкая в лучах весеннего полярного солнца своими золотыми парусами. А ведут его — только вперед — суровые, отважные люди, не боящиеся громадных и злых ледяных гор...
— Галина, ты опоздаешь
Галя откинула одеяло и, вскочив с постели, торопливо потянулась за халатом.
— Сейчас, мама, я только запишу. Уж очень хорошие строчки пришли в голову.
Схватив лежащий на столе потрепанный блокнот, девушка торопливо присела на постель. Некоторое время она занималась тем, что, глубокомысленно подняв глаза к потолку, ритмично кивала головой и шевелила губами.
— Ох! — раскачивания сменил сердитый жест, от которого блокнот отлетел на другой конец кровати. — Так и знала... — Девушка не окончила и, замолчав, начала быстро одеваться...
— Ну вот, — помолчав, протянула она обиженным тоном, — опять сбилась. Как только заговоришь, сразу все пропадает. А ведь как хорошо начиналось:
Облака надо мной,
Нету дна подо мной,
И кругом звенит тишина... —
продекламировала она все еще мрачным голосом, но через минуту рассмеялась. — Не беда, напишу новые. Все равно, кроме меня и тебя, мама, никто их не читает.
Для очистки совести сделав два-три гимнастических упражнения, девушка взяла в руки полотенце.
— Мам, а ты зря ругалась, что мы на пятом этаже живем, — сказала она, растягивая полотенце, — иначе бы шпиля с корабликом не было видно. А я так люблю на него смотреть, — добавила она с жалобным вздохом. Глаза ее елейно поднялись кверху. — Особенно утром, пока не помешают.
Галя преувеличенно аппетитно зевнула.
— Как будто, — продолжала она развивать свою мысль, — из рассказов Грина или даже...
— Галина, честное слово, ты опоздаешь на работу. У вас же в восемь утра совещание, ты сама говорила.
Галя побежала мыться.
Уже перед уходом из дому она снова взяла в руки блокнот и торопливо записала в него быстрым размашистым почерком:
Облака надо мной,
Нету дна подо мной,
И кругом звенит тишина.
Над тобой, надо мной,
Над зеленой волной
Голубая скользит луна.
— Получилось, — довольно объявила она матери, — и в рифму и красиво. Хочешь, прочту?
— Иди, иди, — заторопила ее мать. — Потом прочтешь. Ведь совсем опаздываешь.
Сунув блокнот в сумочку, Цветкова выбежала на улицу.
По утрам город торопится. Спешат переполненные трамваи. Спешат пешеходы, один за другим резво исчезая в ненасытных подъездах учреждений, на ходу здороваясь с сослуживцами. На перекрестках скопляются легковые машины, и люди, сидящие за рулем, нетерпеливо переводят взгляд с красного предостерегающего глаза светофора на ручные часы. Напряженная обстановка начинающегося большого трудового дня. Делом заняты все и вся. Единственно, кажется, кто бездельнича ет в эти часы, — это само осеннее утро. Слишком уж ласково, разнеживающе улыбается молодым, в этом году посаженным деревцам как бы умытое утренней росой, прохладное, свежее солнце. Да и им, деревцам, тоже совсем мало дела до окружающей суеты. Тянутся они вверх, кокетливо рисуясь своими еще не окрепшими, нарядными ветками. Никуда не торопясь, играет осыпающимися листьями уличный сквознячок, и так же бесцельно бродяжничают по спокойной небесной синеве ленивые клочки белого пара.