— Фашисты нашего отца убили, — еще более неохотно отозвался паренек, — и мать давно померла. Я маленький был, не помню. — Он закусил верхнюю губу и замолчал.
— Бабушка знает, что ты в больнице? — Яша тоже облокотился на подушку и поднял ладонь так, чтобы тень падала на глаза. Ладонь мгновенно стала прозрачно-розовой, как будто налилась светящейся кровью.
— Не знаю. — Мальчик отодвинулся от подошедшего солнца и, нагнув голову, стал царапать согнутым пальцем подушку. — Может, письма потерялись, — подумал он вслух, голос паренька чуть дрогнул, — я ей давно уже написал. Еще когда на пятом этаже лечился.
— Ну уж и потерялись, — старательно удивился Яша, — просто не успели написать ответ. Может быть, даже написали, да еще не дошло. Ты давно здесь лежишь?
— Больше месяца, — прикинув, вздохнул Федя. — Месяц десять дней вверху да полдня уже здесь.
— Что же у тебя за болезнь такая?
— Воспаление легких было, а потом операцию делали.
— Знаю, — усмехнулся Яша, — по ногам твоим видно, что операцию. Что тебе с ними делали, ломали?
— Ломали. — Собеседник поежился. — Они уросли неверно. Врозь как-то. От коленок врозь.
Федя, вдруг застеснявшись, подтянул одеяло. Пощупал ноги.
— Это я, еще как маленький был, с сарая в огород прыгал. С той поры они и стали кривиться. Понемногу. В деревне-то ничего, а в ремесленное привезли, тут сразу разглядели. У меня не сильно было, — оправдываясь, пояснил он. — Это Никифор Сергеевич сказали, что если не ломать — дальше хуже будет. Циркулем пойдут. Никифор Сергеевич сами после операцию делали. Сначала по одной хотели, а потом сразу обе.
Федя еще раз, теперь с интересом, потрогал ноги, выпуклые под одеялом.
— Это Румянцев Никифор Сергеевич? — переспросил Забелин. — Наш хирург? Он и меня лечит.
— Ну да, они. Строгие, вчера меня осматривали, бубнят под нос: «Бу-бу-бу-бу». — Паренек подтверждающе кивнул и неожиданно быстро и ненадолго состроил гримасу. Яша, оторопело моргнув, расхохотался, закашлял. Перед ним, сразу исчезнув, отчетливо мелькнула вечно недовольная мина хирурга. «Маста-а-к», — Забелин с уважением заново оглядел соседа.
— Это ты здорово нашего начальника отделения передразнил. Вылитый Румянцев. Ты в ремесленном долго перед больницей проучился? Навещает тебя кто-нибудь?
— Нет, — мотнул головой мальчик. — Раз только приходили. Как положили, в тот день. Больше не приходили. Да я всего две недели проучился. Как приехал, заболел сразу. — Федя снова нахохлился и неожиданно зло добавил: — Чего им, кабы я здоровый был, так от меня польза, а так....
Он лег на спину и неудобно отвернул голову к стене.
— Федя Громак, спишь?
Кругленькая, с кукольным личиком сестра вошла в палату. Приглядываясь синими глазами, подошла к Фединой койке.
— Приготовься, сейчас поедем на рентген. Вы всё учитесь? — С немного натянутой улыбкой, будто случайно, сестра повернулась к Забелину. — Когда ни приду, вы всегда занимаетесь. Без конца.
— Нет, что вы... — Яша тоже улыбнулся доброжелательно и чуть снисходительно. — Это я до обеда только занимаюсь. С обеда читаю или письма пишу. Я в этом отношении богатый, у меня корреспондентов много. — Он кивнул на пачку писем, лежащих на табуретке.
— Кому же это вы пишете? — Сестра с явным любопытством посмотрела на разноцветные конверты. — Можно? — Мельком прочтя несколько обратных адресов, запоздало смутилась, выпрямилась, с неестественно безразличным видом занялась кстати развязавшейся косынкой.
Письма в основном были от девушек.
Забелин посмотрел на сестру и, добродушно поморщась, поправил растрепанную ее неловким движением стопку писем.
— Это мои комсомольцы пишут, — пояснил он потеплевшим голосом. — Я ведь секретарь комитета в швейной артели. У нас девчат много. — Он еле заметно вздохнул. — Не забывают, — добавил гордо, — даже в больнице не забывают.
Сестра, наконец, управилась с непокорной, чересчур долго неподчинявшейся косынкой. Спереди, как бы независимо от ее желания, осталось выбившимся небольшое колечко завитых шестимесячной завивкой волос.
— Почему же это в больнице должны забывать? — опять немного опоздав, удивилась девушка. — Наоборот, в больницу еще больше писать должны, раз человек в беде.
— Нет, нет, — предупреждающе поднял Забелин растопыренную ладонь. Ему вдруг очень захотелось говорить с этой девушкой. — Я не так выразился. Дело совсем не в том, что остальные, кто не пишет, плохие друзья. Нет. Просто у нас, у большинства, очень мало времени. Совсем мало. И если человек на глазах, то все в порядке вещей, все нормально. — Он передохнул. — А когда человек исчезает из поля зрения — сначала замечают, спрашивают, даже беспокоятся. — Яша вдруг усмехнулся. — Потом успокаиваются и вспоминают лишь изредка. При случае. Я не говорю, что это хорошо, — быстро ответил он на отрицательный жест собеседницы, — это очень плохо, но, к сожалению, бывает так. И, к сожалению, частенько. Это я не о себе говорю, а так. Я ведь будущий учитель. Мне надо...
Вошла санитарка. Разговор оборвался. Яша протянул руку, поправил сбившееся одеяло.
— Много, много вреда приносит нам такая забывчивость, — вдруг невесело проговорил он, все еще, очевидно, мысленно продолжая разговор.
— Сестричка, — Яша вдруг встрепенулся, — вы моего соседа как отвезете на рентген, зайдите сюда, ладно? Ненадолго, — успокаивающим голосом объяснил он. — Зайдете?
— Хорошо, — с готовностью пообещала сестра, — может быть, сейчас что-нибудь нужно?
— Нет, — поднял книжку Забелин, — как отвезете.
Еще не оформившаяся,- но необыкновенно нужная, цепкая мысль уже не давала ему покоя.
— Вы ведь комсомолка? Как ваша фамилия? — непоследовательно спросил Яша, немного опустив книжку и поверх нее испытующе смотря на уходящую уже сестру.
— Ласточкина, — ответила та, — пора бы уже знать. Комсомолка, — добавила она, солгав сама не зная почему, — я скоро зайду.
Через несколько минут Ксения Ласточкина вернулась в палату к Забелину.
— Ну, так зачем вы меня звали, — спросила она, улыбаясь, — и зачем вам понадобилась моя фамилия?
— Я хочу вам дать одно поручение, — не отвечая на улыбку сестры, серьезно стал объяснять Яша. — Вы комсомолка и... вообще, мне кажется, тот человек, который может выполнить мою просьбу. — Не выдержав, он тоже улыбнулся своей застенчивой улыбкой. — Руки у вас хорошие, — сказал он, опуская глаза, — на себе испытал, добрые руки. А в таком деле, — он снова посмотрел на Ласточкину, — которое я вам хочу поручить, и нужны добрые руки. И сердце нужно... В общем... ну, вам подходит.
— Ладно, не хвалите меня. — Ксения села на край Яшиной кровати. — Говорите, что нужно сделать.
Он скосил глаза на дверь, в ней как раз появился один из выздоравливающих, и Яша, потянув Ласточкину за рукав халата, зашептал ей что-то быстрым, срывающимся шепотом. Ксения негромко ему поддакивала. Наконец разговор закончился.
— Это так Макаренко говорит, — сказал в заключение Яша полным голосом: — «Стимулом человеческой жизни является завтрашняя радость». Сделаете, значит, сестра?
— Сделаю, — пообещала Ксения с необычным для нее воодушевлением, — обязательно сделаю.
С этого дня началась непонятная ни для кого в больнице дружба палатной сестры Ксении Ласточкиной и Забелина, Даже Люба как-то заметила сестре, что в отделении начали обращать внимание на необычное отношение Ксении к больному Забелину.
— Уж не флиртовать ли ты с ним вздумала? — ехидно бросила однажды Люба.. — Не понимаю, нужен он тебе, как собаке пятая нога. Подумаешь! Кто он такой? Мальчишка какой-то. Портной. Фу! Ни положения, ни денег. Он даже одеть тебя не сумеет...
Ксения промолчала.
Между тем жизнь соседа Яши, Феди Громака, с некоторых пор изменилась.
Его стали навещать товарищи по училищу, на которых он недавно так обижался. Посещали даже не в приемные дни. Из группы, в которую был зачислен Федя, к нему стали приходить письма с немудреными рассказами, как живут товарищи. Скоро стопка этих писем на Фединой тумбочке стала не меньше, чем у Яши.
Парнишка сиял. Однажды Ксения, зайдя к нему в палату, подняла брови:
— Ты чего это сегодня такой радостный?
Федя лежал, раскрыв в широкой улыбке свой пухлый, еще совсем детский рот, глаза его были устремлены на криво, неумело исписанный листок бумаги. Рядом на табуретке синел большой вскрытый конверт.
— Я письмо получил из дому. — Федя схватил конверт и протянул его Ксении. — От бабушки.
Ксения, стараясь не улыбаться, взяла конверт.
— От бабушки? — переспросила она, делая вид, что ничего не знает. — А где же у тебя бабушка?
— Под Новгородом, в деревне. — Федя ревниво потянулся к Ласточкиной за своим конвертом. — Под Новгородом, — повторил он, — навестить собирается.
— Ну-у! Как же она сюда поедет? Ведь это далеко. — Глаза у Ксении хитровато, но довольно щурились.
— Поедет. — Мальчик пожал плечами. — Она про меня письмо получила, что я давно уже в больнице лежу. Из ремесленного цидулю послали, а моих писем она ни одного не получила.
Выбрав момент, когда Федю снова увезли на перевязку и в палате как раз никого не оказалось, Яша спросил Ксению:
— Ну, вы убедились, что это ожидание писем, радости для него лучше всяких лекарств? Даже врач говорит, что дела у него к выписке пошли. А ведь это ваших рук дело, Ксюша.
Ксения даже покраснела, услышав его слова. Он в первый раз назвал ее так — Ксюша.
Забелин же, ничего не заметив, произнес мечтательным тоном:
— Эх, мне бы тоже скорее выписаться да сдать, наконец, экзамены в институт. До чего хочется. Послушайте, сестричка, — он вдруг внимательно посмотрел на Ксению, — а почему бы вам тоже не поступить в институт? Вы же одна, времени свободного много, чего бы вам, а? Вы чем в свободное время занимаетесь? Хотите, когда выпишусь, помогу вам готовиться? Я думаю, у вас есть к тому все данные. И человек вы серьезный и комсомолка...