Экзамены Роман сдал с блеском, не оставив у комиссии ни малейшего шанса сомневаться в целесообразности его зачисления в академию. Многие экзаменаторы помнили его еще по юнкерскому училищу. До начала занятий Роману пришлось заняться поисками квартиры. Он понимал, что скромного жалованья саперного поручика на столичную жизнь не хватит. А если и хватит, то в обрез. Вот почему важно найти удобную и недорогую квартиру. Помогла Юлия Васильевна. По ее рекомендации Роман снял комнату у немки, дальней родственницы, вдовы почтового чиновника. Комната была небольшая, но уютная и чистая.
Начались занятия. Радовало, что преподаватели относятся к слушателям с большим вниманием. Не было казенщины, как в юнкерских училищах. Можно было без ограничений пользоваться библиотекой. В учебной литературе недостатка не было. Привычка писать подробные конспекты только помогала в самостоятельной работе.
В академии, помимо военных вопросов, много внимания уделялось чисто инженерным дисциплинам. При тогдашнем понимании роли крепостей в системе долговременной обороны каждый военный инженер должен был быть прекрасным строителем. Читался еще специальный курс по строительству железных дорог и мостов. Прав оказался начальник Константиновского училища Гонзоровский, напутствовавший в свое время юнкеров для службы в саперах. Но основное внимание, конечно, уделялось полевой и крепостной фортификации, осаде и обороне крепостей.
Роман учился с большим удовольствием, как всегда, основательно и серьезно. Скоро он числился среди первых слушателей. Хорошие взаимоотношения сложились у него и с товарищами. На курсе преобладали немолодые офицеры, поступавшие в академию не по одному разу. Для них это было не только стремление узнать новое, во и воплощение многих честолюбивых надежд в будущем. Давно окончившие юнкерские училища, обремененные семьями, учились они тяжело, но упорно. Кондратенко много помогал таким «старикам». Он был самым молодым на курсе, но едва ли не самым уважаемым.
Свободное время Роман, как и прежде, посвящал Эрмитажу и музеям. Посещал службы в Исаакиевском соборе. С удовольствием слушал церковные хоры. В Петербурге хоры в соборах отличались высокими художественными достоинствами и классической музыкальной культурой. Кондратенко знал все тонкости хорового многоголосия и любил его.
Экзамены за первый год он сдал легко, на одном дыхании, с энергией принялся за годовую работу в поле. В тех же Усть-Ижорских лагерях слушателям выделялся участок местности, который они рекогносцировали в инженерном отношении, снимали план и готовили схематический рубеж обороны… Готовые работы предъявлялись к началу следующего учебного года. Быстро и точно обрабатывал участки местности Кондратенко. Уже здесь выполнил основную часть работы в черновике. Большие чертежные и рисовальные работы оп. рассчитывал выполнить в отпуске с помощью Елисея Исидоровича.
С легкой душой он поехал в Тифлис. Брат оказал Роману значительную помощь в работе.
По возвращении в Петербург все сделанное он представил к защите. Откровенно говоря, Роман ожидал более высоких результатов, но некоторые оппоненты выступили против слишком вольной трактовки Кондратенко степени сложности укрепления передовых позиций. Роман хорошо привязал задание к местности и максимально использовал естественные препятствия, в инженерном отношении их оборудование свел к минимальной затрате сил и средств. Об экономии средств и упрощении труда солдата говорили тогда мало. Тем не менее проект понравился и, по мнению всех, заслужил высокой оценки.
На старшем курсе требовалось еще больше творчества и самостоятельности в работе. Кондратенко предстояло защитить три задания. Два — военные укрепления, организация минной и контрминной войны. Последнее — проектирование железнодорожного моста. Привыкший глубоко рассматривать каждый вопрос, Роман находил для себя в проектировании много непонятного. Нужны были дополнительные знания, и он кропотливо изучал марки бетона, свойства металлов, познакомился с основами электричества. Любознательность его была поразительна. Работы отличались глубиной проработки материала, точностью формулировок. Преподавателей часто поражало несоответствие внешнего облика и внутреннего мира этого молодого поручика. Невзрачный, с робкой улыбкой и тихим голосом, он буквально преображался на экзаменах и при защите контрольных работ.
Вне академии Роман продолжал вести более чем скромный образ жизни. Жил на той же квартире, по-прежнему посещал церковь, музеи, изредка театр. Книги занимали очень важное место в его жизни. Он начал собирать небольшую библиотеку, в которую, помимо книг по специальности, входили и произведения русских классиков. Прежде всего купил недорогие издания Пушкина и Лермонтова. Затем появились Гоголь, Толстой, Аксаков, Лесков. Толстого он вообще выделил, как военного писателя, и даже поставил на одну полку с военными рассказами, вышедшими под общей редакцией князя Мещерского. Особенно поражали его воображение «Севастопольские рассказы». Такое сочетание лаконизма и полноты охвата событий в книгах о войне он встречал впервые. «Войну и мир» перечитывал несколько раз. Эта книга тянула к себе.
1 марта 1881 года был убит царь Александр II. Когда приведшего приговор «Народной воли» в исполнение Рысакова схватила подоспевшая охрана, а венценосец, широко открыв глаза и зажав руками разорванный живот, делал последние в жизни шаги, слушатели старшего курса Николаевской академии готовились отчитаться за последнюю курсовую работу перед предстоящими государственными экзаменами. Чрезвычайное событие на несколько дней приостановило обычную жизнь.
В два часа дня 1 марта Александр II выехал в карете из Михайловского дворца в сопровождении обычного конвоя. Сзади кареты царя на расстоянии не более двух саженей находился в санях полицмейстер Дворжецкий с капитаном Кохом и ротмистром Кулебякой. Кортеж, миновав Инженерную улицу, повернул направо, на набережную Екатерининского канала, направляясь к Театральному мосту. Карета не проехала и пятидесяти саженей, как под ней раздался оглушительный взрыв. Карета соскочила с колеса, забилась в агонии одна из лошадей, на окровавленном снегу кричали раненый казак и прохожий мальчик. Конвойные солдаты схватили на панели со стороны канала какого-то человека. Им оказался девятнадцатилетний народоволец Николай Иванович Рысаков. Соскочивший с саней Дворжецкий подскочил к карете и с удивлением увидел выходящего из нее совершенно невредимого царя. Александр II направился к Рысакову. Какой-то офицер, очевидно не узнавший царя, спросил его: «Что с государем?» — «Слава богу, я уцелел», — ответил тот. Рысаков, услышав это, крикнул: «Еще слава ли богу?» Слова молодого человека оказались пророческими. Спросив у него, он ли бросал бомбу, и получив утвердительный ответ, Александр повернул к карете и не успел сделать десяти шагов, как у него под ногами раздался новый взрыв. Царь был тяжело ранен и в тот же день в 3 часа 25 минут пополудни скончался. Виновник второго взрыва так и не был обнаружен, и полиция, проведя дознание, пришла к выводу, что им был один из пострадавших. Этот неизвестный человек был поднят на месте взрыва и доставлен в бессознательном состоянии в придворный госпиталь конюшенного ведомства, где и умер спустя восемь часов. Перед смертью он пришел в себя и на вопрос о своем имени ответил: «Не знаю».
Эхо взрыва на набережной прогремело по всем уголкам необъятной страны. Роман, как и большинство однокурсников, негодовал. Много раньше до него доходили слухи, что в стране неспокойно. Проходя вдоль решетки Летнего сада, он невольно останавливался у того места, где прозвучал когда-то выстрел Каракозова, слышал о народниках, но был бесконечно далек от этих людей, не знал причин, побудивших их встать на путь борьбы. Поэтому он не мог оправдывать события 1 марта. Это и неудивительно. В России только начинало зарождаться революционное движение. Хотя были и среди военных люди с революционными взглядами, в целом армия и, в первую очередь, офицерство были настроены глубоко монархически.
На престол вступил новый царь Александр III.
В России начались годы всеобщей подозрительности, финансовой реформы и винной монополии. Энергичный царь был сторонник русского духа, и это коснулось едва ли не всех областей общественной, политической и даже сугубо бытовой жизни. В армии на смену офранцузенным кепи пришла добротная русская мерлушка, тесные мундиры заменила получившая столетнюю жизнь гимнастерка, а бритые лица, опушенные «легкомысленными» бакенбардами, буйно заросли бородами.
Именно в это время выпускники Николаевской инженерной академии получили на грудь долгожданных серебряных орлов и Роман Кондратенко возвращался на Кавказ, но уже не в Тифлис, а в Батум, в Чорохскую инженерную дистанцию.
Батум встретил новоиспеченного военного инженера неприветливо. Лил проливной тропический дождь. Улицы города, более походившего на захолустное местечко, залили потоки воды. Несколько европейских домов нелепыми башнями возвышались над скопищем домишек и просто хибар. И только порт выделялся совершенством и благополучием.
В представлении начальству и знакомстве с окрестностями прошла неделя, надо было приступать к работе, но конкретного дела не предвиделось. Роман начал нервничать, вспомнил знакомую обстановку саперного батальона и окончательно впал в уныние. И тут судьба преподнесла ему такой подарок, о котором можно было только мечтать.
Ровно через месяц после прибытия на Кондратенко возложили поручение разработать проект новой крепости в Батуме взамен имевшихся там береговых батарей. Последняя война и появившаяся в ее результате возможность возродить русский флот на Черном море поставили перед военным и морским министерствами новые задачи. Кроме укрепления основной базы флота, крепости Севастополь, встал вопрос и о защите Черноморского побережья Кавказа. Батумская, или, как ее стали называть, Михайловская, крепость была лишь звеном в цепи подобных укреплений.
Кондратенко с усердием занялся делом государственной важности. Почти два года он занимался этой работой. Несколько раз приезжал в Тифлис. Елисей Исидорович тоже неоднократно посещал Батум, и в каждую встречу едва ли не единственным предметом их бесед был проект крепости.