молодой человек с красивыми глазами и осторожными движениями. Внешность, особенно с первого взгляда, часто бывает обманчивой, но Кондратенко не ошибся. У руля великой страны встал далеко не великий правитель.
Второй и последний раз Кондратенко увидел царя через несколько лет. В первый месяц первого года нового века на балу в Зимнем дворце, куда пригласили командиров полков, он будет даже представлен государю. На балу собралось около четырех тысяч человек, и Роман Исидорович был глубоко взволнован оказанной ему честью. Царь за пять лет заметно постарел, и, хотя в его движениях и словах появилось больше уверенности, весь он по-прежнему оставался невыразительным и мягким. Глядя поверх головы Романа Исидоровича, ровным голосом спрашивал царь у полковника Кондратенко, где тот раньше служил, что делал во время войны, сколько времени командовал полком и есть ли у полка казармы. В ответ на заявление Кондратенко, что казармы есть даже для всей бригады, царь, демонстрируя феноменальную память, мгновенно заметил: «Да, да, я помню, недавно построены. Для пятой стрелковой бригады…» На этом представление закончилось.
Осенью 1897 года Кондратенко решил провести отпуск у брата. Это была его последняя встреча с родным Тифлисом. Из-за болезни сына Надежда Дмитриевна осталась дома. В этот отпуск он много ездил и ходил по городу, его окрестностям, вспоминал трудное детство. Вместе с братом посещали музеи, парки, театры. Театральное здание понравилось Роману Исидоровичу своим великолепием, обилием электричества, но труппа была настолько плоха, что, послушав своего любимого «Фауста», в театр решил он больше не ходить. Зато парк Муштаид, расположенный на высоком берегу Куры, посещал Роман Исидорович ежедневно. Из Ботанического сада открывался прекрасный вид на долину Куры и раскинувшийся, как на ладони, древний Тифлис. Знаменитый Сионский собор казался великаном, поднявшим свою остроконечную шапку над городом.
В конце октября Роман Исидорович возвратился в полк, вновь окунулся в беспокойную жизнь полкового командира. Два последних года перед началом нового века прошли в обычных заботах, спокойно и размеренно. Кондратенко за это время превратился в истового хозяина. Добивался денег на ремонт казарм и постройку новой. Затем, с не меньшей старательностью, занимался постройкой. В семье тоже произошло радостное событие. В 1898 году Надежда Дмитриевна родила двух девочек-близняшек. Мария и Вера, так назвали девочек, были особенно дороги Роману Исидоровичу. Он души в них не чаял, вечерами не отходил от колыбельки, в которой попискивали крошечные существа.
Словом, все было хорошо. Любимая работа, жена, дети, замечательное время в кругу семьи, сделавшее жизнь Романа Исидоровича счастливой. Он был очень прост. Не стремился к славе и чинам. Брату он в то время писал, что никогда не был так счастлив, как сейчас.
Но ни один командир надолго не застрахован от неприятностей. Бывали они и у полковника Кондратенко. И всегда переживал их Роман Исидорович болезненно. Из 2-го батальона, например, солдат-еврей отказался служить в строю из-за религиозных побуждений, его перевели в полковую музыкантскую команду, так оттуда он вообще сбежал. Солдата вскоре задержали и присудили к двум годам дисциплинарного батальона. Служебные разбирательства, нарекания со стороны начальника диви-вин оторвали Романа Исидоровича от спокойной жизни. Но вскоре все было забыто и армейская жизнь потекла по знакомому, четко размеренному руслу.
В это время появилась вакансия на должность начальника юнкерского училища в Москве. Роман Исидорович не прочь был бы ее занять. Ему часто приходилось бывать в Москве. Город нравился своей спокойной, какой-то домашней жизнью, резко отличающейся от петербургской, столичной. Останавливался он обычно в меблированных комнатах «Княжий двор», недалеко от храма Христа Спасителя, и все свободное время отдавал знакомству с городом.
Москва, торопясь догнать Петербург, спешила приобрести европейский лоск. Булыжник мостовых еще пересекали рельсы конок, но уже шли первые трамваи. По вечерам центральные улицы расцветали светом электрических фонарей, которые отражались в громадных зеркальных витринах магазинов. Изредка, выпустив струю ядовитого дыма и пронзительно сигналя, подпрыгивая на булыжнике и пугая вереницу лихачей и просто «Ванек», катились первые авто.
Но внешняя новизна лишь подчеркивала истинно русскую сущность города. Обилие церквей, заливающих столицу малиновым звоном, толчея на улицах и тишина переулков делали город единственным и неповторимым. Все здесь было до глубины души русским…
Переполненный впечатлениями, Роман Исидорович писал тогда жене: «…Очень бы хотелось мне показать как-нибудь тебе и деткам достопримечательности Москвы. Мне кажется, что подобный показ очень и очень содействовал бы развитию и укреплению в них русского, хорошего духа…»
Но перевод не состоялся. Помешала, как ни странно, история со сбежавшим солдатом. С новым веком наступили перемены и в семье командира Сувалакского полка. Новости накатились одна за другой. В начале 1900 года из Главного штаба пришло Кондратенко предложение занять место в Порт-Артуре. О Порт-Артуре и о Дальнем Востоке в России в то время говорили как о далекой, сказочной стране. Слухи ходили самого противоречивого содержания. В Сувалакском полку абсолютное большинство офицеров считало службу там своего рода наказанием. Поэтому, когда в полку узнали, что их командир согласился ехать в Порт-Артур и, более того, уже готовит к переезду семью, в городке стали придумывать самые невероятные объяснения. Говорили, что Кондратенко собирается уезжать из-за крупных неприятностей со сбежавшим солдатом, который якобы был шпионом; что военное министерство получило донос на Кондратенко за то, что он узаконил в полку солдатские школы. Волна пересудов еще больше всколыхнулась, когда узнали, что в переводе Кондратенко отказали. Роман Исидорович действительно получил из штаба известие с разъяснением, почему полковник Кондратенко не может быть назначен на предложенную должность. На Квантунском полуострове решили сформировать 3-й Восточно-Сибирский корпус и на предложенную вакансию могло претендовать лишь лицо с чином не ниже генерал-майора.
Не успел Роман Исидорович пережить эту неудачу, как поступило распоряжение того же Главного штаба о назначении его в комиссию по образованию войск.
Давно соскучившийся по живому делу, Кондратенко включился в работу комиссии с юношеской энергией. Появилась возможность осуществить давнишнюю мечту: написать для офицеров книжку, которая бы имела такое же значение, как памятка для солдат. Работа в комиссии, связанная с длительным проживанием в Петербурге, позволила ему, наконец, заняться книгой. Жил Роман Исидорович у брата Николая, прекрасная библиотека которого в значительной степени облегчала ему подготовительную работу. Работа в комиссии много времени не занимала. Кондратенко только вошел во вкус работы над рукописью, как пришел приказ вернуться к прежнему месту службы.
Сувалакскому полку было предписано эшелоном прибыть в Одессу, погрузиться на пароход и отправиться в длительный путь на Дальний Восток. Вспыхнувшее в Китае боксерское восстание заставило царское правительство срочно усилить войска на восточных окраинах империи. В Китай по железной дороге и морем потянулись эшелоны, транспорты с «бравыми ребятушками…».
Длительное морское плавание заставило Кондратенко окончательно прийти к выводу, что военный организм Русского государства тяжело болен и нуждается в радикальном лечении. Новых методов обучения и воспитания требовали не только нижние чины, но и офицеры. Офицерство, большей частью погрязшее в пьянстве, с тупой жестокостью насаждало в ротах изуверские порядки. Зуботычина стала единственным аргументом в обращении с солдатами. С горечью отмечал Роман Исидорович, как постепенно расширяется пропасть между командирами и нижними чинами. Солдаты, озлобленные побоями, темные, неграмотные, как тяжелый крест несли нелегкую службу. Длительное совместное пребывание на ограниченном пространстве парохода скоро дало понять ему, что в полку не так благополучно, как казалось раньше.
Кондратенко ввел с первого дня плавания обязательные занятия в солдатских школах. Но встречены они были большинством офицеров в штыки. Открыто никто не высказывал неудовольствия. Однако, проверяя занятия, Кондратенко видел, что начальники, особенно штаб-офицеры, проводят их кое-как. Выводы командир полка сделал самые решительные и незамедлительные. Не ограничиваясь взысканиями, он сам брался за некоторые занятия, устраивал показательные уроки. Предметом обсуждения делалось все — география экзотических стран, мимо которых проходил пароход, очерки по русской истории. Но больше всего времени уходило на изучение основ грамоты, простейших правил счета. Не забывал командир полка и об офицерах. Организовал некоторое подобие лекторской группы, в которую привлек всех командиров батальонов и наиболее грамотных офицеров. Начались лекции по истории военного искусства, тактике, основам фортификации, топографии. Вместе с регулярными занятиями по командирской подготовке они значительно оживили монотонную морскую жизнь. Роман Исидорович видел, что его полк — только небольшая частица сложного военного организма, который вовсе не намерен изменяться по прихоти какого-то дотошного полковника. Становилось муторно на душе, опускались руки, и только многолетняя привычка к труду и ненависть к праздности заставляли продолжать начатое дело.
Сокровенными мыслями Роман Исидорович делился с самым близким человеком — женой: «…Два месяца пребывания на пароходе познакомили меня с нашими офицерами несравненно более, чем четырехлетнее командование полком. Вывод мой — не дай бог нашим детям служить даже в лучшем армейском полку: узкие взгляды, перемешивающиеся с самонадеянностью, не знающие во многих случаях границ, дают такую атмосферу, среди которой воспитанному и более широко развитому человеку приходится жутко, если он подчиненный или товарищ, а если начальник, как был на пароходе я, то он о