ционных путей. Сложнее было с бронеплитами для блиндажей, но их удалось получить у моряков. Прежде чем идти к начальнику порта, Роман Исидорович узнал, где, сколько и в каком состоянии имеется лишних бронеплит. И, главное, добился, что комендант порта адмирал Григорович выдал плиты сразу. Начальник инженеров Григоренко удивлялся, как без криков, разносов и рапортов были получены все материалы. Но когда на следующее утро получил рассчитанный до минуты на каждого человека график производства работ, понял, что Кондратенко не только прирожденный организатор, но и великолепный инженер. Его руководство работами было столь незаметно и настолько убедительно, что вызвало восхищение и стремление неукоснительно выполнять любое его указание. Он умел безошибочно и быстро выделить из всего комплекса работ самую горячую точку и большую часть времени проводил там и не как наблюдатель, а как самый активный участник. Уделяя основное время важным объектам, Кондратенко не оставлял без внимания и все остальные работы. Скоро не только офицеры, но и солдаты, ополченцы привыкли к маленькой фигуре генерала в мохнатой папахе и длинной кавалерийской шинели, мелькающей в самой гуще работ. Роман Исидорович сразу подхватывал дельные предложения саперных офицеров, артиллеристов, пехотинцев, пригодные для обороны, не забывал ни одного, требовал от авторов толкового технического обоснования, точного расчета. Возможности практического осуществления таких предложений он использовал полностью для воплощения. Простота и человечность привлекли к нему не только опытных офицеров, но и молодые пытливые умы. В первые недели оборонительных работ вокруг него стала собираться группа офицеров-изобретателей.
Рабочий день Кондратенко увеличился едва ли не вдвое. Нельзя ему было забывать и о дивизии. Большой объем оборонительных работ вынудил его привлекать почти весь личный состав полков на их осуществление. Однако, составив скользящий график, он рассчитывал провести все свои части через ускоренный курс боевой подготовки. Руководил учебой начальник штаба и командир 1-й бригады генерал В. Н. Горбатовский, который нес охрану близлежащего побережья крепости от десанта. Он и организовал на месте что-то вроде небольшого полигона. Кондратенко сам утверждал методику проведения занятий и, после того как побывал на двух из них, окончательно доверил дело своим заместителям. Полки 7-й дивизии регулярно через две недели сменялись на боевых позициях и уходили на строящиеся форты и батареи.
А работа на фортах продолжалась. И даже на уже полностью готовых укреплениях Кондратенко находил недостатки и требовал их устранения. Полковник Григоренко был нимало удивлен, когда генерал вдруг вызвал его на 4-й форт.
Форт № 4, самый большой и хорошо укрепленный, был готов полностью. Выполненный в виде неправильного семиугольника, он имел длину фасов и фланков более 130 саженей. Гарнизон размещался в единственной бетонированной горжевой казарме. Часть корфа в правом плечевом углу обеспечивала оборону напольного рва. Выполнена она в три этажа, из которых два верхних были боевыми отсеками, а нижние служили пороховыми погребами. Бетонная потерна к форту правого плечевого угла располагалась ниже дна рва, а левая потерна, наоборот, возвышалась над дном примерно на одну сажень. Проход в форт осуществлялся по железному мосту через горжевой ров и тыльный капонир. В казарму же можно было попасть только со двора по бетонной потерне. На вооружении форта стояло 4 полевых орудия и прожекторная станция.
Кондратенко ждал полковника около прожектора.
— Жду вас с нетерпением, — спокойно приветствовал Роман Исидорович главного инженера. — Давайте не будем ругаться, но вынужден сделать вам серьезное замечание. Мы с вами обсуждали, да вы и сами видели, что крутые скаты впереди форта образовали многочисленные мертвые пространства. Ио плану сегодня для их обстрела должны быть готовы окопы, которых, как вы изволите видеть, до сих пор нет. Вот и извольте до утра соорудить два таких окопа: один на гласисе, а другой в двухстах шагах впереди. Свет у вас есть, я распорядился включить прожектора.
Григоренко набросился было на стоявшего тут же производителя работ, но генерал прервал его и отвел в сторону.
— Не надо, прошу вас. Я уже им устроил нагоняй. Вы объясните все получше, вину они сами чувствуют. Народ смышленый, сделают все.
Домой Роман Исидорович добрался за полночь. Гудели натруженные за день ноги, начинало беспокоить больное колено. День пролетел так быстро, что, казалось, он просто не начинался.
«Вот, кажется, не вчера, а минуту назад сидел за этим столом, — думал он, опускаясь в глубокое кресло, помешивая горячий чай и слушая доклад адъютанта. — Все то, да не совсем… Вчера еще не было окопов полной профили на горе Высокая, а сегодня есть. Там же закреплена окончательно пушка Канэ. Ров перед правым крылом форта № 2 только начинали, сегодня закончили. Да и адъютант принес много нового. Вот опять нехватка в обывательских подводах. Надо дать распоряжение о выделении полковых двуколок…»
Адъютант уже перешел к делам на флоте и с видимым удовольствием докладывал, что вся эскадра с нетерпением ждет приезда нового командующего адмирала Макарова.
«Да, Макаров… — подумал Кондратенко, — именно тот человек, который сейчас нужен Артуру. В первую очередь, конечно, флоту. Но и сухопутная оборона не прогадает. Человек это высокообразованный, в военном деле новатор. Деятелен и решителен. Может, хоть при нем найдем общий язык с флотом…»
Старые распри не только не затихли, а, наоборот, раздувались Стесселем и его окружением с еще большей силой. В настоящее время такая вражда была просто преступна.
Потом генерал подписал целый ряд распоряжений, поправил и дополнил план завтрашних работ. Около двух часов лег в постель, чтобы через четыре часа быть на ногах. Крепость готовилась к обороне.
Глава 3БИТВА НА МОРЕ
Командир Кронштадтского порта адмирал Степан Осипович Макаров не был новичком на Дальнем Востоке. За восемь лет до начала войны он ходил с отрядом кораблей по тихоокеанским водам и даже являлся свидетелем японо-китайских столкновений на море. Уже тогда он предвидел неизбежность военного конфликта России с Японией. На основе глубокого анализа обстановки и с учетом возможных сил и средств противоборствующих сторон Макаров в то время представил в морское министерство рекомендации по действиям русского флота в преддверии возможной войны с Японией.
В докладе он подчеркивал, что война непременно начнется с нападения на русский флот, ибо, не уничтожив его, Япония вообще будет не в состоянии вести боевые действия. Задачу укрепления Тихоокеанской эскадры Макаров считал первостепенной. Блестящий тактик, человек высокой военной культуры, Степан Осипович был сторонником наступательных действий. «Мое правило: если встретите слабейшее судно, нападайте; если равное себе — нападайте, и если сильнее себя — тоже нападайте…» — любил он повторять в молодости, когда катерами атаковал турецкий флот. И не изменил этому принципу ни разу. Не авантюризм, а основанная на глубоком расчете, осознанная цель — навязать противнику свою волю в бою и уничтожить его — вот что стояло за этим принципом. Тихоокеанской эскадре в будущей войне он тоже ставил цель — уничтожить неприятельский флот и блокировать берега Японии.
Адмирал никогда не переставал интересоваться событиями на Дальнем Востоке, а после того как флот получил единственный незамерзающий порт, обратил на Порт-Артур особое внимание. По характеру адмирал был беспокойный и непоседливый человек. Выходец из парода, прошедший трудный путь от юнги до вице-адмирала, он знал морскую службу, знал, на что способны русские моряки, и пользовался на флоте особой популярностью. Офицеры видели в нем выдающегося флотоводца и военного, преемника лучших традиций Ушакова, Нахимова. Матросы уважали и любили как отца.
Макаров предчувствовал, что в скором времени сам станет непосредственным участником событий на Дальнем Востоке. Протестуя против безответственного, преступного отношения к строительству и укреплению Порт-Артура, бомбардировал морское и военное министерства письмами, докладами, записками. Заботясь о крепости, он заботился о флоте. Заботясь о флоте, заботился о судьбе страны. «Падение Порт-Артура будет страшным ударом для нашего положения на Дальнем Востоке, — писал он в 1900 году морскому министру. — Порт-Артур должен быть сделан неприступным». Рапорта его аккуратно складывались под сукно, а докладные записки подшивались в дела.
За сутки до нападения, когда японский флот уже находился в Желтом море, на стол управляющего Морским министерством адмирала Авелана легло очередное письмо Макарова. Неугомонный адмирал писал: «Из разговоров с людьми, вернувшимися с Дальнего Востока, я понял, что флот предполагают держать не на внутреннем рейде Порт-Артура, а на наружном рейде…
Пребывание судов на открытом рейде дает неприятелю возможность проводить ночные атаки. Никакая бдительность не может воспрепятствовать энергичному неприятелю в ночное время обрушиться на флот с большим числом миноносцев… Результат такой атаки будет для нас очень тяжел… Японцы не пропустят такого бесподобного случая нанести нам вред. Вполне понимаю, что пребывание флота на внутреннем рейде Порт-Артура есть зло, но еще большее зло стоянка на большом рейде с огромным расходом угля, с крайним утомлением команд и возможностью больших потерь от минных атак неприятеля. Из двух зол надо выбирать меньшее, а потому я бы считал, что благоразумие требует держать не занятые операциями суда флота во внутреннем бассейне Порт-Артура…
Если мы не поставим теперь же во внутренний бассейн флот, то мы принуждены будем это сделать после первой ночной атаки, заплатив дорого за ошибку».
Находясь за тысячу верст от Порт-Артура, Макаров полностью предугадал трагические события ночной атаки 26 января.
Получив это письмо, Авелан немедленно доложил его шефу российского флота великому князю Алексею Александровичу, а через неделю царь подписал указ о назначении вице-адмирала Степана Осиповича Макарова командующим Тихоокеанским флотом. 1 февраля он был извещен о назначении и через два дня, сформировав штаб, выехал с ним на театр военных действий.