В ночь Кондратенко уехал в Порт-Артур, где на следующий день был едва ли не высмеян в штабе Стесселя за попытку взятия Дальнего. Роман Исидорович пе стал объяснять, что только отсутствие тяжелой артиллерии, преступно задержанной на позициях 4-й дивизии, и резервов не позволили ему довести дело до конца. Он с новой энергией взялся за работу. Стессель к этому времени окончательно обрел уверенность. После короткого совещания с Фоком, он отправил Куропаткину письмо, в котором писал, что все донесения на него — наговоры, что он по-прежнему готов оборонять Порт-Артур, что оборона только им и держится, что все его любят и верят только ему, что, наконец, просто некому сдать должность: Смирнов — глуп, Кондратенко — молод, Фок — сварлив. Посылая это письмо, Стессель несколько опасался, но, как ни странно, Куропаткин отнесся к нему, как он сам впоследствии заявил, «с доверием» и более не беспокоил начальника Квантунского укрепрайона.
Благосклонность командующего явилась для Стесселя подтверждением своих исключительных качеств. Он даже не удивился неудачам на передовых позициях. Действительно, руководил-то боем не он, а строптивый и абсолютно неопытный Кондратенко, которого можно слегка укротить.
Высмеять Кондратенко не удалось, ибо после дела под Куинсаном популярность его среди офицеров и солдат возросла настолько, что сразу сделала его выше всех сплетен.
Для Стесселя, Фока и их компании Кондратенко оставался сумасбродным выскочкой, а для солдат давно стал «нашим генералом».
Захватив Куинсан, генерал Ноги снова оживился, но все еще не считал себя достаточно подготовленным к решительному наступлению. Почти месяц ему понадобилось на подготовку. Только с подходом из Японии частей 9-й дивизии и двух бригад, а также осадного парка артиллерии решил двинуть свои войска против русских позиций на перевалах. Для этой операции Ноги выделил более 60 тысяч солдат при 208 орудиях и 72 пулеметах.
Роман Исидорович после боев под Куинсаном большую часть времени посвятил работам по укреплению фортов. Тревожное молчание японцев и беспокойство за судьбу позиций на перевалах вновь вынудили его вступить в спор с Стесселем и Фоком. Снова началась словесная и письменная перепалка. Стессель, а особенно Фок не рассчитывали долго задерживаться на перевалах. Кондратенко же прикладывал отчаянные усилия для укрепления Зеленых гор. Достраивались блиндажи, стрелковые окопы снабжались защитными козырьками и бойницами, спешно подтягивалась скорострельная артиллерия. Но главное внимание Роман Исидорович уделял подготовке резервов, рассчитывая на активную оборону.
Кондратенко пытался доказать очевидное. Действительно, при данном соотношении сил и средств удержать позиции можно было только смелыми и решительными контратаками, не дающими противнику возможности сосредоточиться в одном главном направлении, для нанесения решительного удара. Стессель же не хотел слышать о контратаках, а Фок давно видел во всех действиях Кондратенко корыстные интересы и, не стесняясь, сводил с ним личные счеты.
Роман Исидорович недосыпал, почернел от усталости, но не сдавался. В конце концов Фок, видя, что без помощи Стесселя ему не обойтись, обратился к начальнику укрепрайона с решительным письмом, в котором потребовал поставить Кондратенко на место или разделить оборону на два участка: «Прошу разделить передовую позицию на два участка, чтобы я и генерал Кондратенко были хозяевами в своих участках…».
Это было требование об устранении Кондратенко с фронта.
Стессель не мог найти решения. С одной стороны, он не прочь был помочь старому другу, с другой — начинал понимать, что без Кондратенко ему не обойтись. Сомнения разрешили японцы, вновь начав боевые действия.
В ночь на 12 июля в штабе начальника правого фланга линии обороны полковника Семенова удалось подслушать по телефону разговор двух японских офицеров, из которого становилось ясно, что на следующий день готовится наступление. Немедленно был отправлен посыльный к Кондратенко. Получив сообщение, Роман Исидорович приказал Науменко срочно разворачиваться по плану мобильной обороны, а сам решил ехать к Семенову.
— Евгений Николаевич, действуйте по плану, я тайком проскочу к Семенову. Думаю, успею обернуться, пока меня не хватились. Конечно, надо бы остаться там, но, пока японец не полез, Стессель не отпустит. О резервах говорите только со Смирновым. Я с ним все обсудил…
Через несколько минут в сопровождении Ерофеева и неизменных двух казаков он ускакал на перевалы.
В штабе Семенова было тревожно. Вокруг старенькой фанзы, где он размещался, толпились офицеры, вестовые. Генерал подошел к карте, и Семенов быстро доложил положение дел.
— А что, Владимир Иванович, только ли дело в телефонном разговоре? — спросил Кондратенко, не поворачиваясь от карты.
— Никак нет, ваше превосходительство, за последние двое суток наблюдалось большое движение войск, обозов, да и охотники постоянно в поиске, докладывают тоже. У меня все отмечено, можете с наблюдательного пункта посмотреть…
— Не стоит. Верю вам, голубчик, да и предчувствую: должен японец пойти. Больно роковое число 13 для Артура: тут и Цзинчжоу, и Куинсан, а ко всему и праздник у них завтра, день хризантемы. Начнут, как пить дать начнут. Словом, так. Завтра буду у вас, а сейчас хочу поговорить с солдатами.
До первого резервного батальона было недалеко. Семенов, очевидно, успел послать кого-то с предупреждением, но молва о прибытии «нашего генерала» разнеслась быстрее всех предупреждений. Ровный, как ниточка, строй белых рубах встретил генерала дружным «ура!»…
Спешившись, Кондратенко быстро пошел вдоль строя. Он видел загорелые, бородатые и безбородые, молодые и старые, но неизменно веселые лица. Спрашивал о кормежке, обувке, медицинском обеспечении, вшах… кивал знакомым офицерам, солдатам, а сам думал: «Нужна речь. Речь как приказ, как призыв…»
Много раз приходилось ему выступать перед солдатами, учить их, разъяснять, наказывать, наконец. Но сейчас…
Кондратенко не помнил, как очутился на зарядном ящике, как сбивчиво говорил, почти кричал:
— …За нами осталась лишь небольшая пядь русской земли с городом Порт-Артур. Это наш, русский город, ибо на его устройство мы затратили миллионы народных денег, еще больше положили труда…
Стена белых рубах слушала не шевелясь, затаив дыхание.
— …Надо упорно оборонять свои позиции. Вся Россия следит за нами… Положим все наши силы, не щадя живота своего, чтобы оправдать доверие государя и умножить славу русского оружия…
Речь закончилась дружным «ура!». Солдаты подхватили любимого генерала на руки и, как он ни отбивался, донесли до лошади. В других батальонах встречи были такими же. Везде Роман Исидорович выступал, и везде за ним катилось радостное, уверенное «ура!»… Глубоко тронутый таким приемом, Кондратенко только с темнотой мог отправиться в обратный путь.
13 июля японцы начали атаку передовой позиции русских. После продолжительной артиллерийской подготовки Ноги пустил пехоту на Зеленые горы и Юпилазу. Ожесточенные бои развернулись на склонах последней. Под сильным ружейно-пулеметным огнем и шрапнелью, не обращая внимания на проволочные заграждения и волчьи ямы, японцы, неся огромные потери, только на вторые сутки подошли под скалистые скаты горы. Прижавшись спинами к стене, они пытались залповым огнем достать русских. Но и с русской стороны напряжение достигло высшего накала. Стрелки сваливали на японцев глыбы камней, делали из веревок петли, которыми вытаскивали врагов наверх.
Пока шли бои под Юпилазой, 11-я японская дивизия также безуспешно штурмовала позиции правого фланга у Лунвантаня. Отряд Семенова встретил артиллерийскую подготовку японцев организованно. Стрелков вывели из траншей в блиндажи. После обстрела они, не потерпев урона, сами встретили врага губительным огнем.
Кондратенко добрался до Семенова только в 9 часов утра. Шел сильный дождь. Наскоро выяснив обстановку и отдав общие указания, он немедленно отправился вперед, на Зеленые горы. Бой был уже в самом разгаре. Сквозь пелену дождя, как призраки, надвигались со стороны передовой носилки, ковыляли, опираясь на винтовки, раненые. В этом не было бы ничего необычного. Но вот он увидел спускающуюся с первой сопки беспорядочную толпу солдат. «Отступают…» — остро кольнуло в сердце генерала. Пустив коня в галоп, Кондратенко понесся навстречу.
— Что происходит? Почему отступаем? Где офицеры? — кричал он задыхаясь. Однако навстречу мелькали только испуганные лица, затравленные взгляды. Но вот один солдат остановился, разглядев сквозь дождь генерала… Пулеметы… Наконец, с носилок, пытаясь подняться, какой-то офицер невнятно прохрипел:
— Ваше превосходительство… Большой перевал оставлен… Высокая отрезана, обороняется только ротами пограничной стражи полковника Бутусова.
Генералу все стало ясно. Сдернув фуражку и подняв коня на дыбы, Кондратенко соскочил с него.
— Стой! Кругом! Марш! Вперед! Ну живо! Наверх и ложись за камни! — уже зло закричал он, указывая в сторону передовых позиций.
Солдаты, почувствовав уверенность генеральского тона, поворачивали и быстро рассыпались в цепь. Скоро цепь двинулась вперед. Не обращая внимания на свист пуль, генерал кричал: «Братцы! Лучше умереть, чем опозорить себя и отступить! На вас смотрят царь-батюшка и Россия! Ну, молодцы, с богом! Вперед!
Дальше все сложилось благополучно. Стрелки пошли в атаку, обогнали его. Подошли, кстати, резервные роты и, наращивая удар, ворвались на только что покинутые позиции. Сам он через несколько минут сел на коня. В простреленной фуражке, грязный и исцарапанный, возвращался он в штаб. Отступление было остановлено.
Весь день 13 июля бои продолжались с переменным успехом. Для японцев первый день праздника оказался неудачным. С рассветом они возобновили атаки, в самый разгар которых Стессель потребовал Кондратенко к себе. Приказ надо было выполнять, а покидать позиции в такой момент было просто невозможно. Начал вырисовываться успех, чему способствовала блестяще проведенная поддержка моряков: с утра в Лунвантанскую бухту вошли крейсера «Баян», «Аскольд», «Паллада», 11 миноносцев, которые не только расстреливали артиллерийские позиции неприятеля, но и били по наступ