На главном направлении у Высокой горы события разворачивались несколько иначе. К началу штурма укрепления на Высокой представляли из себя две линии стрелковых траншей с проволочными заграждениями, которые опоясывали вершину, где располагались две батареи. Атаку Высокой японцы начали через полчаса после Длинной, примерно такими же силами и, несмотря на большие потери, приближались к проволочным заграждениям.
С наступлением темноты атаки прекратились. Противник отошел на исходные рубежи. В том, что на этом дело не кончится, были уверены все, от солдата до генерала. Ночью на нейтральной полосе было замечено движение. Посланные на разведку охотники, притащили в штаб Ирмана полузадушенного японского унтера. Тот, не запираясь ни секунды, доложил, что командовал группой солдат, оставленных для проделывания проходов в проволочных заграждениях. В 5 часов утра, едва забрезжил рассвет, бой возобновился с прежней силой. Обе стороны не раз сходились в рукопашной схватке. В дело пошло все: штыки, тесаки, приклады, лопатки, а то и просто камни. Нередко противников разделяли только горы трупов, через которые они перебрасывались бомбочками. К 9 часам атаки захлебнулись. В дело вступила осадная артиллерия, непрерывно наращивая силу огня. Б середине дня затих бой на северном фронте, замолчала и Длинная. Только на Высокой свирепствовал все истребляющий огонь. Гора дышала и клокотала, как вулкан.
В этот момент Кондратенко приказывает начальнику обороны восточного участка генералу Надеину, заменившему больного Горбатовского, переправить на левый фланг пять рот из своего резерва. Четыре роты и батальон моряков вызывает он из общего резерва. Роман Исидорович, оголяя некоторые участки фронта, шел на сознательный риск. Еще продолжалась артиллерийская дуэль на восточном фронте, еще стреляли пушки на севере, а Кондратенко сосредоточивал все силы для защиты Высокой. В этот критический для обороны крепости момент он был непримирим. Куда девался ставший уже всем привычный милый и добрый генерал. Наперекор решениям Смирнова, не спрашивая разрешения у Стесселя, Роман Исидорович действовал так, как подсказывала ему совесть, как требовал воинский долг и сложившаяся обстановка. А она все усложнялась. Особое беспокойство у генерала вызывало отсутствие известий от Ирмана или коменданта Высокой капитана Стемпневского. К огню осадных батарей присоединились две японские канонерки, 9-дюймовые снаряды которых сносили целые участки траншей, рвали проволоку, засыпали блиндажи. Трудно было представить, как в таком аду могут выжить люди.
Кондратенко постоянно требовал сведений о перемещении японских резервов. Телефонная связь давно не работала, а пешие связные, конечно, не успевали за динамикой боя. Верхом же под таким огнем двигаться было невозможно. Японцы накапливались у подножия горы в мертвом пространстве. Роман Исидорович, не выдержав, решил ехать на Высокую, но тут пришло донесение от Ирмана. Полковник докладывал: «Высокая сильно бомбардируется с моря и с суши бризантными, лидитными бомбами и шрапнелью… Капитан Стемпневский 1-й доносит, что он еще держится; я ему ответил: «Держитесь до последнего, как приказал комендант». Обещал на случай штурма поддержку. Есть две роты, но их взять нельзя; они обеспечивают линию. Прошу прислать помощь. Положение серьезное. Желал бы посоветоваться с вашим превосходительством и доложить вам лично. Отлучиться не могу, не найдете ли вы возможным сегодня приехать к нам в штаб».
Кондратенко тотчас отправился к подножию Высокой, где располагался штаб Ирмана, и уже через час вместе с ним был на вершине горы. В тыл срочно поскакал адъютант с приказанием направить на Высокую три резервные роты. На горе творилось невообразимое. Обстрел стих, но снаряды изредка продолжали рваться по склонам. Изрытая воронками земля, казалось, сочилась кровью и смутно дымилась. На первый взгляд ничего живого не могло быть на этом сожженном клочке земли. Но вот затихли орудийные выстрелы, и из земли, полуразрушенных щелей, стали, как призраки, появляться люди. Романа Исидоровича ободрило отсутствие какой-либо растерянности и подавленности. Спокойствие и деловитость, с которой стрелки и артиллеристы принялись за расчистку траншей, подготовку к стрельбе орудий и боеприпасов, вызвали чувство восхищения.
— А это что? — повернулся он к Ирману, указывая на группу матросов, на руках тянущих к брустверу какой-то аппарат.
— Это Подгурский со своими минерами. Тот, которому вы неделю назад дали добро на применение этой штуковины. Молодец лейтенант! Он тут с утра такое натворил, что японцы, по-моему, до сих пор не поймут, чем же их попотчевали…
Среди бескозырок мелькала белая офицерская фуражка. Три моряка на самодельной тележке подкатывали к минному аппарату длинное сигарообразное тело торпеды. Кондратенко быстро спустился к морякам. Подгурский, похудевший, с отросшей за несколько дней щетиной, подошел к генералу с рапортом. Матросы вытянулись во фронт, бросив работу. Роман Исидорович жестом остановил лейтенанта.
— Ну как дела, братцы? — повернулся он к матросам. — Не поджарил вас еще японец? Вижу, не поддаетесь. Как думаете, выдюжим? Не уйдем с Высокой?
— Так точно, ваше превосходительство, — вразнобой ответили матросы, — это мы его жарим, почитай, третий день. А уйти, — как можно, коль наш генерал с нами.
— Молодцы, братцы, — крикнул генерал и, не скрывая нахлынувших чувств, стал по очереди обнимать минеров. — Спасибо, спасибо, родные! От всей благодарной России спасибо…
Из близлежащих окопов начали высовываться стрелки, и воздух огласило неожиданное ликующее «ура!». Кондратенко повернулся к Ирману.
— Надо представить наиболее отличившихся к награде. Сегодня ночью сам вручу, если японец позволит. Да, кстати, как у вас дела с питанием и эвакуацией раненых? Как с харчем, борода? — повернулся генерал к невысокому, заросшему густой рыжей растительностью стрелку.
Солдат от неожиданности вздрогнул, но, видя, что генерал улыбается, быстро ответил:
— Благодарствуем, ваше превосходительство, с утра по полбанки консервы получили, опять же сухари… Некогда пожевать только…
Солдат весело рассмеялся, обнажив в провале бороды молодые здоровые зубы.
Разговор прервал нарастающий свист японского снаряда. Все бросились врассыпную. Генерал и не заметил, как чьи-то сильные руки подхватили его и втолкнули в низенький тесный блиндаж. Сверху раздался один взрыв, второй, третий, и все стихло.
— Ну, сейчас полезут, — приглушенно сказал Стем-пневский, отряхиваясь от сыпавшейся земли, — теперь пе до ужина…
Капитан оказался прав. Генерал Ноги решил окончательно разделаться с Высокой и бросил в бой сразу две тысячи солдат. Сомкнутым строем, при развернутых знаменах, с офицерами впереди двинулись японцы в гору. Командовал колонной лично генерал Матсумура. В последних лучах заходящего солнца психическая атака выглядела еще зловещее. Казалось, неудержимая сила накатывает на горстку смельчаков, окопавшихся на склонах Высокой. Роман Исидорович видел, как насторожились, замерли в напряжении люди. У него и самого к сердцу подкатился неприятный холодок, но только до первого выстрела. Уже можно было видеть перекошенные от ярости лица японских солдат, когда слабо выстрелил, скорее хлопнул минный аппарат. Длинное тело торпеды, описав крутую дугу, врезалось в самую гущу врагов. Чудовищный взрыв разорвал колонну надвое, сразу на дрогнувших японцев обрушился шрапнельный огонь. В сплошной стене наступающих стали возникать просветы, колонны остановились. Но психическая атака не закончилась, а повторялась еще и еще. После третьей, когда на Высокую подошли три резервные роты и положение несколько упрочилось, Кондратенко уехал с горы, надеясь в душе, что атаки японцев окончательно захлебнулись. С позиций срочным порядком отправляли раненых. Людей на руках спускали с юго-восточного склона, грузили на стоящие у подножия самодельные платформы. Платформы эти вместе с узкоколейкой остались еще со времени подвоза сюда морских орудий. Ерофеев, посланный вперед для выяснения причин возникшего шума, скоро вернулся и, невесело улыбаясь, доложил:
— Дубинушка, ваше превосходительство…
Действительно, люди, облепившие, как муравьи, платформы, с родной песней толкали их в сторону далеких огней Артура.
Кондратенко едва успел добраться до штаба западного участка, как японцы начали новые атаки. Тут уж некогда было думать о награждениях. Пришлось срочно заняться поисками новых резервов. В два часа ночи японцы все-таки прорвали первую линию обороны и завязали бой на второй. В шесть часов утра штурмовая колонна, личный состав в которой успел уже поменяться три раза, пополненная резервами в четвертый, прорвались через вторую линию траншей к блиндажам. Вспыхнул рукопашный бой. У Кондратенко мелькнула мысль, что Высокая пала, но он даже не успел устыдиться ее. Десантная рота моряков, в последний момент направленная с восточного участка, решила исход дела. Моряки как снег на голову упали на завязших в рукопашной японцев. Атака была сокрушающей. Японцы бежали, оставив не только вторую, но и первую линию обороны. Не последнюю роль здесь сыграл прекрасно организованный отсечной огонь с флангов.
Позже сами японцы в официальной истории признают, что к этому моменту их подразделения на горе потеряли связь с тылом. Это не позволило японскому командованию вовремя подбросить резервы. Да и сами войска, лишившись почти всех офицеров, стали неуправляемы и легко поддались панике. Там же будет записано: «…находясь под орудийным и ружейным огнем неприятеля с фронта и флангов, осыпаемая градом бомбочек, колонна была почти целиком уничтожена».
Начался новый день. Артиллерийский обстрел горы усилился. На сей раз эффективность огня была более высока. Объяснялось это тем, что к началу артиллерийской подготовки стал действовать у японцев корректировочный пункт на Длинной горе. Кроме того, там же были оборудованы несколько пулеметных точек, которые своим огнем практически парализовали всякое движение на русских позициях. В этих условиях Кондратенко блестяще проводит весьма рискованный, но необходимый маневр. Днем, на глазах неприятеля, был полностью заменен гарнизон Высокой. Новым комендантом