горы был назначен штабс-капитан Сычев. Несомненно, шаг этот был рискованный, но не безрассудный. Еще утром полковник Ирман докладывал, что обороняющиеся понесли большие потери, измучены непрерывными боями. В 16-й роте выбыло более половины личного состава. Генерал понимал, что не спавшие три ночи, полуголодные люди не выдержат очередного штурма. Когда ему доложили, что поднявшаяся в 9 часов в атаку японская пехота была остановлена весьма слабым ружейным огнем, он убедился, что японцы пока не в состоянии ударить по-настоящему и надо, не теряя времени, производить смену. Немедленно поставили дымовую завесу, мешавшую прицельному огню с Длинной горы. Смена прошла организованно и быстро.
Вечером, сам не спавший вторую ночь, Кондратенко поехал на Высокую проверить исполнение своих указаний и смену гарнизонов. Вновь, как и сутки назад, его прибытие на позиции ознаменовалось очередной серией японских атак, но уже было видно, что Ноги бросает в бой последние резервы. Такое положение вещей Романа Исидоровича устраивало. Всю свою энергию в эту ночь он направил на организацию отпора потерявших ярость японских атак. На гору постоянно подходили резервы. С восточного фронта он перебросил два пулемета и одно скорострельное орудие. Весь Артур работал на Высокую. И не напрасно. К утру 9 августа Ноги окончательно увяз в бесплодных попытках прорвать русскую оборону на Высокой. Кондратенко же, умело маневрируя резервами и огневыми средствами, постепенно склонял чашу весов на свою сторону. Последний его маневр, впоследствии прославивший русских артиллеристов, поставил окончательную точку во втором штурме.
Когда с постов Голубиной бухты доложили, что у подножия горы скопилась огромная масса японских пехотинцев, генерал приказал снять с Ляотешаня одну батарею и скрытно перебросить ее во фланг накапливающейся группировки. Артиллеристы штабс-капитана Ясенского блестяще выполнили приказание: скрываясь за сплошной стеной гаоляна, они на руках выкатили орудия на прямую наводку и в упор ударили по врагу. Мастерство русских артиллеристов всегда вызывало удивление даже у противника, но теперь… В считанные минуты от трех японских батальонов остались только воспоминания.
«Наиболее блестящий образчик артиллерийского искусства, какой я когда-либо видел, дала русская батарея 9 сентября. От картечи этой батареи не ушел ни один солдат из наступающего отряда», — писал об этом эпизоде сражения в книге «Великая осада» английский корреспондент при армии Ноги Норригард.
Второй штурм Артура закончился новым поражением японской армии. Убедительно показывает это соотношение потерь только в боях за Высокую: с японской стороны — свыше 6 тысяч солдат и офицеров, с русской — ровно в шесть раз меньше. В одной из бесплодных атак погиб командир 1-й бригады генерал-майор Яммато. Позднее японцы сами признают, что из 23 рот, предназначенных для штурма, после боев нельзя было сформировать и трех.
Генерал Ноги в очередной раз недооценил противника. Повторяя старые тактические ошибки, он вновь ударил растопыренными пальцами и не добился успеха. Правда, на северном фронте японцы вплотную подошли к главным укреплениям крепости, а на западе с взятием Длинной горы получили хороший корректировочный пункт. Но-прорвать главную линию русской обороны, то есть решить хотя бы ближайшую задачу, командующий осадной армией так и не смог. Все это не только повлияло на общую обстановку под Порт-Артуром, но и существенно подорвало морально-психологическую устойчивость японских солдат.
Во время войны, да и после ее окончания иностранные корреспонденты при армии Ноги, захлебываясь от восторга говорили о беспредельной, прямо-таки фантастической преданности японских солдат «божественному микадо», ради которого не задумываясь шли на смерть. Действительно, вся система воспитания и муштры делала из нижнего чина японской армии упорного в бою, храброго и преданного солдата. Смерть за императора считалась для японца высшим благом. Но и эти люди после неудач второго штурма почувствовали глубокое разочарованней неуверенность в своих силах. В одном из писем родным солдат 1-й бригады писал:
«Служба под Артуром тяжела, гоняют с одного места на другое, работы по горло, а успехов не видно; третий день берем какую-то горку и не можем взять; из полка более половины выбыло, офицеров совсем нет».
Глава 7СЛАВА ПОРТ-АРТУРА
15 сентября 1904 года, через неделю после окончания второго штурма, в Порт-Артуре праздновали день рождения супруги начальника укрепрайона Веры Алексеевны Стессель. С утра к дому генерал-адъютанта начали съезжаться начальники всех степеней и рангов, а на торжественном молебне в гарнизонной церкви, как говорится, яблоку негде упасть. Блеск эполет, золотого шитья мундиров, парадных поясов, разукрасили и без того яркое, торжественное убранство храма. В первых рядах рядом со Стесселем и виновницей торжества сгруппировалось все командование крепости и эскадры. Как всегда недовольный, подергивал морщинистой шеей Фок. Неизменно спокойный и уравновешенный начальник артиллерии Белый вел неторопливую беседу со Смирновым. Вирен, зажав парадную треуголку локтем, со своим начальником штаба стоял несколько в стороне от сухопутных начальников и со снисходительной улыбкой слушал последнего. Генерал Кондратенко, несмотря на парадный мундир, все-таки проигрывал блистательной, исполненной величия фигуре Стесселя, да и написанная на его лице озабоченность вступала в противоречие с праздничной атмосферой торжества. Роман Исидорович, которому очередная послештурмовая пауза только прибавляла забот, и не пытался скрыть свою тревогу…
Действительно, на сей раз передышка была чисто символической. Сразу по окончании атак японцы развернули в невиданных размерах земляные работы. День и ночь рылись траншеи, параллели, ходы сообщения к фортам крепости, особенно на северном и восточном участках. На этот раз все саперные работы прикрывались непрерывным огнем осадной артиллерии, что не только мешало оборонявшимся препятствовать этим работам, но и не давало возможности совершенствовать оборону своих укреплений.
Окончательно оборудовав на Длинной горе наблюдательный пункт, японцы всерьез тревожили эскадру. Сначала, спасаясь от обстрела, корабли пытались маневрировать по гавани, но вскоре были вынуждены отойти в восточный бассейн, а частью подойти ближе к берегу и укрыться от наблюдения.
Впервые серьезно встал вопрос с продовольствием. Роман Исидорович вспомнил вчерашний доклад Горбатовского о том, что в связи с ухудшением питания появилась цинга, которая неумолимо вырывала из рядов защитников все новые и новые жертвы. Тяготы окопной жизни начали постепенно давать о себе знать. Вспомнил и то, что, несмотря на этот доклад, уже представил Стесселю проект приказа о сокращении пайка фронтовикам до трети фунта конины в день.
Кондратенко всегда благоговел перед величавой торжественностью праздничной службы, но сейчас чувство светлого праздника, неизменно владевшее им в церкви, перебивалось этими важными заботами. В последнее время он стал замечать, что дурные предчувствия редко его обманывали, и оттого настроение нисколько не улучшалось.
Так и на этот раз. Утром 16 сентября он читал депешу Куропаткина об исходе Ляоянского сражения. Главнокомандующий продолжал уверять в скором и энергичном наступлении Маньчжурской армии, но Кондратенко понял: помощи ждать больше неоткуда. Впервые перед ним со всей остротой встал вопрос о судьбе Порт-Артура. Мысли о сдаче крепости он не допускал, но факты, убийственные факты, говорили о другом. Как образованный военный, он понимал, что в одиночку Артур долго не продержится и когда-никогда наступит момент гибели. Надо было искать выход, посмотреть по-новому на роль и место крепости не только в общей системе боевых действий, но и войны вообще. Проблема захватила генерала полностью, напряженные дни сменялись бессонными ночами, в голове стоял один вопрос: что делать?
17 сентября японцы начали обстреливать крепость из 11-дюймовых гаубиц. Эффект от разрыва 20-пудовых снарядов был ужасен. Они свободно пробивали стены казематов, своды фортов, на открытой местности оставляли огромные воронки. Восемь снарядов попало во 2-й форт, и ему были нанесены серьезные повреждения. Кондратенко, прибывший туда сразу после бомбардировки, еще больше помрачнел, хотя ожидал таких налетов со дня на день. Несколько улучшилось его настроение после бесед с собравшимися у свежих воронок солдатами. К удивлению генерала, новое мощное оружие противника не произвело особого впечатления на солдат и не поколебало их уверенности в своих силах, а тем более стойкости. Все они посчитали эти снаряды за 12-дюймовые с броненосцев. Не раз попадавшие под их огонь солдаты только удивлялись, как это японцу удалось дострелить до них. Не испугались они объяснения генерала. О новых гаубицах он им рассказал подробно.
— Вы, ваше превосходительство, не сумлевайтесь. Оно, конешно, хорошего мало в таком гостинце, но нас ить этим не возьмешь. Раз русский мужик принялся воевать всерьез, его только могила остановит. А вы, отец родной, ведите нас смело, не подведем…
Бомбардировка окончательно выкристаллизовала ответ на долго мучивший его вопрос. На следующий день Роман Исидорович представил Стесселю письмо, в котором писал:
«Ваше превосходительство, милостивый государь Анатолий Михайлович! В настоящее время, пока Порт-Артур держится, наши неудачи на других театрах войны нельзя еще считать особенно унизительными, но если к неудачам присоединится потеря Порт-Артура и находящегося здесь флота, то, в сущности, кампания безвозвратно проиграна и наш военный неуспех принимает унизительный для нашего государственного достоинства размер. Рассчитывать на своевременную выручку Порт-Артура нашей армией или флотом едва ли возможно.
Единственным почетным выходом является заключение теперь, до падения Порт-Артура, мирных условий, которые, несомненно, можно до падения Порт-Артура установить не унизительными для народного самолюбия.