— А с нами что тогда будет? — спросила Вильма.
— С нами? Если не понадоблюсь больше, прогонят.
— Но ведь ты многое знаешь!
— Подумаешь! Кто же меня будет слушать? Чего доброго, уберут!
После паузы:
— Неужели ты ничего не нашел в его каюте? — спросила Вильма.
— Ничего! Ни адресов, ни фотографий, ни писем.
Флеминг и Шредер
На следующее утро было тепло и солнечно. Флеминг сидел на своем обычном месте на шлюпочной палубе. Второй шезлонг был свободен. Сестра Сесилия еще не приходила. Перед Флемингом появился Шредер.
Шредер не оставил надежды выяснить у Флеминга подробности его работы и задавал вопросы о деятельности фирмы. Он вел себя сдержанно и пытался исправить впечатление, сложившееся о нем в первые дни. Американец отвечал вежливо, уклончиво и, ловко меняя разговор, в конце концов заставил самого Шредера рассказывать о себе. Наконец, тот прямо спросил Флеминга, где он достал бумажник.
— А почему вас интересует мой бумажник?
— Ваш ли он?
— Мой.
Шредер отвернулся и пошел к шлюпке. Осмотревшись, он начал тихо насвистывать песню «Хорст Вессель». Оборвав мелодию, он вернулся к Флемингу. Тот улыбался. Молчание длилось целую минуту. Шредер нагнулся к американцу:
— Что скажете?
— Вы не тот и песня не та, — сказал Флеминг. Он встал и, наступая на Шредера, повторил: — Вы не тот и песня не та.
Шредер отстранился и молча пропустил его к трапу.
Теперь Флемингу стало ясно, что Шредер имел отношение к «Черным рыцарям». Свистом он давал пароль для члена группы, который не появился после конца войны и не выходил на связь с другими. Флеминг о нем знал. Знал, что тот струсил и скрылся.
Флеминг только догадывался о роли Шредера. Тот не был в числе первоначальных «рыцарей». Но он мог быть вовлечен в организацию позже. Вероятно, он был связником между американскими и европейскими «рыцарями». О существовании такого связника Флеминг знал, но встречаться с ним не приходилось.
За завтраком объявили, что в Гавре пароход будет в час дня.
Все спешили упаковать свои вещи, приготовиться к таможенному осмотру. Надо было решить сложную задачу: кому дать чаевые и сколько. Флеминг и монахиня быстро справились со своими делами и встретились на шлюпочной палубе.
— Я вам очень признательна за внимание, — начала сестра Сесилия. — Мне было интересно и приятно с вами беседовать.
— Должен сказать, что и я с удовольствием вспоминаю наши разговоры. У меня осталось о вас приятное впечатление. Я никогда не ожидал встретить столь... интересного человека... столь неожиданного...
Она засмеялась.
— Я знаю, что мое обличие не вяжется с обычными представлениями. Я уже привыкла к этому. В лоно церкви я попала с детства... Меня подбросили на ступеньки женского монастыря в Лионе. Росла, училась в этих же условиях. Началась война, мне было четырнадцать лет. Наш интернат перевели на юг, а затем в Америку. Я была способной, любила математику, физику и из меня сделали учительницу. Училась в католическом университете. Теперь еду в Сорбонну, где надеюсь получить звание магистра.
Я стала монахиней, чтобы обеспечить свою жизнь. Мне трудно уйти от этого; я видела, знаю, как нелегко женщине в светском мире. Женщине, которой хочется быть ученой. А в лоне церкви мне легче... Не думайте, что я задавлена религией... Она занимает мало места в моей жизни... Я могу читать «Аве Мария» и одновременно решать дифференциальные уравнения, потому что молюсь механически... Я очень люблю женщин-ученых: Марию и Ирэн Кюри, Софью Ковалевскую, Пэйн-Гапошкину и других, но их так мало... В обычных условиях женщине трудно, очень трудно стать ученой. А я в своем мире выделяюсь, мною даже гордятся, и я этим хочу воспользоваться. Вы можете подумать, что я лицемерка. В какой-то мере это так, но зачем осуждать меня, когда весь мир насыщен худшими лицемерами?
— Не надо оправдываться, — мягко возразил Флеминг. — Признаюсь, вначале мне было любопытно и неожиданно встретить такое сочетание — религия и математика, но когда я с вами беседовал, спорил даже о философии, математике, я не чувствовал, что вы монахиня, что вы женщина... Мне нравится ваш ум. Я буду помнить вас не как монахиню, а как человека, с которым было интересно, очень интересно беседовать. К сожалению, наши пути, вероятно, больше не сойдутся, но эти дни на «Куин Мэри» всегда останутся в моей памяти.
— Спасибо. И я не забуду их, господин Флеминг. Я не знаю, кто вы, что вы делаете. Может быть, я ошибаюсь, но хочется предупредить вас, я имею в виду этого немца, он очень интересуется вами. Вы знаете, он несколько раз фотографировал вас. Он старался незаметно изучать вас! Он мне не нравится. Будьте осторожны!
Флеминг внимательно слушал ее. Внутренне он ругал себя: «Старый дурак, увлекся разговорами и забыл о Шредере. Не видел, как он тебя снимал. А вот эта отрешенная лучше, больше тебя, старого волка, видит и слышит».
— Спасибо. Я этого не заметил, — сказал он. — Я вам очень благодарен.
— Ну вот, — она улыбнулась, — желаю вам всего доброго, хорошего. Прощайте.
Она протянула руку, и он пожал ее. Сестра Сесилия быстро повернулась и ушла к себе. Флеминг постоял, глядя ей вслед, а затем спустился в салон-читальню, где за газетой терпеливо стал ждать прибытия в порт.
— Господин Флеминг!
Инженер поднял голову. Перед ним стояла Вильма. Он встал.
— Доброе утро, госпожа Шредер.
— Господин Флеминг, мне очень хотелось бы снова с вами встретиться.
Она старалась выглядеть приятной. Флеминг подумал, что она действительно могла бы быть интересной женщиной, если бы ей сбавить лишние килограммы, стереть складки на лбу и у рта... Он ждал, что будет дальше.
— Не могли бы вы дать мне ваш адрес?
«Вот оно что!..» — подумал Флеминг и, улыбаясь, ответил:
— У меня нет адреса. Я отказался от квартиры и сдал свои вещи на хранение.
— А ваши знакомые? Неужели они не смогут вам писать?
— Осяду где-нибудь, тогда сообщу им адрес. Они меня знают, не будут волноваться.
— Может быть, адрес вашей работы?
— Лучше дайте мне ваш адрес. Я напишу вам.
Вильма с трудом скрывала свое разочарование.
— Мне лично очень хочется встретиться с вами... — Она замялась. — На домашний адрес лучше не писать. Ганс очень нервный, он может не понять. Лучше, если бы я могла написать вам сама.
«Хитрая», — подумал Флеминг. И сказал:
— Я вам буду писать до востребования на почтамт в Кёльн. Хорошо?
С этим предложением ей пришлось согласиться.
У входа в салон стояли Пьер, Аннет и Шредер.
«Обмениваются адресами», — подумал Флеминг, видя, как они что-то записывают. Адрес и телефон Дево у него были и к ним он собирался зайти, но если там будет Шредер? Надо подумать, стоит ли.
В суматохе паспортного контроля и таможенного досмотра Флеминг потерял Шредеров из виду.
Инспектор Фриссон
В районе бульвара Сан-Мишель, на левом берегу реки, множество ресторанов и кафе. Некоторые из них славятся тем, что их посещают модные писатели, поэты, художники. В этом районе сосредоточены высшие учебные заведения: университет, политехническое училище, медицинский институт, горный институт и другие — и поэтому в кафе и ресторанах во время семестров всегда много студентов, любящих горячо и громко поспорить по любому поводу.
Кафе «Клюни» на бульваре Сан-Мишель, как и другие в этом районе, привлекало немало студентов, но в конце июля 195* года привычного гомона здесь не было. Студенты сдали экзамены и уехали домой. Литераторы, поэты и художники, если им позволяло их финансовое положение, готовились, как и все буржуа, уехать на каникулы куда-нибудь подальше из душного города, наводненного к этому времени туристами. Теперь кафе посещал народ случайный, а оставшиеся в городе представители богемы не отличались от прочих посетителей.
Люди заходили, заказывали кофе, булочку, читали газету или беседовали с приятелями.
Около девяти вечера в кафе было не очень людно. За одним столом сидели два посетителя и о чем-то спорили. Можно было подумать, что они рыбаки и показывают друг другу, какая рыба сорвалась с крючка, когда они удили у острова. У стены сидела молодая пара, по одежде и поведению — американцы. Они заглядывали друг другу в глаза, целовались и обнимались.
Инспектор полиции Фриссон зашел, чтобы выпить чашку кафе-нуар и съесть круассон. Он весь день не ел: с трех часов он почти непрерывно распутывал дело в пятом районе и, когда шел к метро, почувствовал голод. Жена и дочка, ждавшие его к праздничной трапезе по случаю дня рождения дочки, наверно, обиделись и больше не ждут.
По привычке он занял место, откуда все было видно, и, дожидаясь официанта, стал осматриваться. Он сразу приметил молодую пару и подумал, что если бы его дочка Марианна вела себя так, он учинил бы ей хорошую порку. А эти американцы. Тьфу! Стыда нет! Неужели они так же ведут себя дома?
Рыбаки его не интересовали. Рядом с ними был молодой писатель, которого полицейские пятого района частенько отправляли домой, но не потому, что, выпив немного лишнего, он скандалил или безобразничал. Нет. Он то рыдал и громко призывал посетителей посмотреть на него, второго Рембо, у которого не хватает духу последовать примеру первого Рембо и отправиться на тот свет, опустившись в бездну человеческих пороков; то воображал себя Вийоном и громко скандировал наиболее скабрезные стихи великого поэта. Голос у него был высокий и громкий и наводил уныние на посетителей. Сейчас он тупо рассматривал свою чашку кофе и молчал.
Взгляд Фриссона скользнул по столикам. С уст сорвалось громкое восклицание.
Подошедший официант от неожиданности чуть не уронил поднос с кофе и круассоном.
— Что-нибудь вам не нравится, инспектор? — спросил он.
— Нет, нет, Жорж. Это я по другому поводу. Посмотри-ка: ты этих посетителей, вон там у правой стены, напротив входа, видел раньше? Часто бывают?
— Нет, не видел. Но сейчас постоянных клиентов очень мало, разъехались. Приходят всякие. Я бы не хотел встретиться с этими двумя на темной улице.