Шевчук молча выжидал, что скажет пан начальниц.
- С чего Гусеву было связываться с подпольщиками? На что рассчитывал? Им же про него все известно. Они его убить пытались. А?
- Ума не приложу, пан начальник. С чего бы ему?
- Вот и мучит меня догадка…
- Какая, пан начальник?
- А вдруг Гусев говорил правду? Про Колпакова? Неужели мальчишка обвел нас? Подпольщикам не удалось, а ему, крысенышу, удалось! Заставил нас повесить нашего же человека! Гусева! Такого работника! Ручаюсь, ту листовку ему подбросил сам Колпаков!
У Шевчука от изумления отвисла челюсть.
- Господи, царица небесная!
- Обвел, обвел, сукин сын! - Лицо начальника стало багровым.
- Сейчас я его притащу! - Шевчук бросился к дверям.- Я из него правду коленом выдавлю!
- Стой! Повремени! До ночи. А уж тогда…
- До ночи? - Шевчук непонимающе смотрел на начальника,- Чего откладывать?
- Сегодня праздничный концерт для господ немецких офицеров. Этот крысеныш будет вечером крутить там картину. Сам же я его устроил туда! Ручался за него господину штурмбаннфюреру! Подпольщика - в офицерский клуб! А? В гестапо из меня за такое жилы вытянут. .. И семью в распыл пустят! А?
Он ждал утешающих слов от своего помощника, но Шевчук, ошеломленный предположениями начальника, тоже не знал, как теперь быть.
- Безвыходное положение, - сказал он уныло.
- Без паники! - сердито бросил начальник. - Слушай в оба! Немцы о наших подозрениях ничего не должны знать. Сегодня вечером мальчишка открутит свою картину, а после ты проводишь его в общежитие к пожарникам. .. И там с ним случится беда. Крысенок попадет под пожарную машину. Кумекаешь?
- Эге ж! Неплохо придумано!
- Плохо нам нельзя! - самодовольно сказал начальник.- Сейчас отправляюсь к господину штурмбаннфюреру. Получу на тебя пропуск в клуб. Чтобы ты находился весь вечер с ним в будке. Понял? Как только он кончит крутить, выйдешь с ним и доведешь его до общежития. Там мы его встретим, как положено… Уяснил?
- Эге ж!-крякнул повеселевший Шевчук. - Будьте уверены - приведу! Не таких скручивал!
За час до начала в моей будке появился Шевчук. От него несло водкой. Я сказал, чтобы он немедленно уходил, потому что сегодня в будке нельзя находиться посторонним - и у меня из-за этого будут очень большие неприятности. Но Шевчук засмеялся и сказал: «Неприятностей у тебя больше не будет, об этом мы уже позаботились». И он показал мне специальный пропуск во все помещения офицерского клуба.
- Послали, чтобы, в случае чего, оказать тебе помощь,- объяснил он, глядя на меня ласково…
Сеанс начинался в двадцать один час, а в двадцать часов пятьдесят пять минут все уже сидели на своих местах. Я сосчитал: сто сорок три немца, из них - один генерал. Генерал в обществе двух полковников и начальника гестапо сидел в единственной ложе нашего клуба. Начальник гестапо не переставая что-то говорил, а генерал, широко открыв рот, откинувшись на спинку кресла, покатывался со смеху.
Я смотрел, как смеется генерал, и тоже улыбался…
. Ровно в двадцать один час в зале стало темно, я запустил картину. Это был фильм о Польше. Как армия фюрера завоевывала Польшу. На экране рвались снаряды, выли пикирующие бомбардировщики, рушились с грохотом дома, полыхали пожары, падали убитые, в ужасе метались живые. В конце картины на экране появился фюрер. Все вскочили и трижды выкрикнули:
- Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль!
Фильм окончился. Через десять минут должен был начаться концерт, а после концерта мне следовало показать еще один фильм - встречу Гитлера с Муссолини.
В будке было жарко. Я снял с себя куртку, рубаху и остался в одной майке.
- Распарило?- спросил весело Шевчук. - Ничего, вот выйдем на улицу - охладишься.
- Душно, - подтвердил я. - Будь ласка, пан Шевчук, помоги мне перемотать пленку.
Я вынул из коробки пленку и ахнул.
- Что стряслось? - спросил Шевчук.
- Дали рваную пленку. Ну, будет им завтра!
Я это безобразие так не оставлю! Сообщу, куда полагается!
- Чего ж теперь делать? - поинтересовался Шевчук.- Рваную, что ли, пустишь?
- Склею. Это быстро! - Я открыл дверку шкафа. И снова меня ждала неудача.
- А черт! Клей кончился! - сказал я с досадой и швырнул пустую бутылку в угол. - Хорошо, что в кладовой есть запасная. Придется бежать в кладовую.
- Где ж та кладовая? - с лица Шевчука исчезла улыбка.
- В подвале. Только бы кладовщик был на месте!
Последние мои слова Шевчук, может быть, и не разобрал: духовой оркестр немецкого гарнизона грянул военный марш. Шевчук бросил взгляд на крюк, где висели мои куртка и рубаха.
- Одеваться не стоит, - сказал я. - Только куртку накину. Здесь близко.
- Только чтобы быстро! - На лице Шевчука мелькнула ухмылка.
Я вышел в полутемный коридор. Надрывались медные трубы оркестра, ухали барабаны, взвизгивала противно флейта.
Через минуту я был уже на улице, но даже здесь был слышен этот гнусавый визг флейты.
Черная густая ночь придавила мне плечи, Я двигался почти ощупью, едва передвигая ноги. Не знаю, что со мной случилось, но мне вдруг захотелось спать, ужасно захотелось спать. Я не сомневался: стоит сейчас прислониться к чему-нибудь - и я мгновенно усну. Нет, мне нельзя было останавливаться, я шел и шел, пока не оказался на пустынной окраине города.
И здесь я услышал отдаленный грохот двух взрывов, один за другим! Точно такой же грохот тридцать - сорок минут назад сотрясал на экране маленькие города Польши.
И, глядя на экран, немецкие офицеры восторженно кричали: «Зиг хайль!».
Взрывы точно разбудили меня, и я побежал по кривым закоулкам пригорода. На повороте я оглянулся и увидел далеко в городе огненный столб, словно смерч, подпирающий черное небо. Багровый дым пожарища затягивал звезды и отбрасывал на землю розоватую тень. Я добежал до знакомого дома, дверь была открыта, меня ждали. Человек, лицо его в темноте нельзя было рассмотреть, сжал меня в объятиях, и я почувствовал на щеке прикосновение его шершавых губ.
- Сработали! Обе сработали!…- восторженно прошептал он. - Какой взрыв! Какой отличный первомайский салют!..
…И вот мы сидим в темноте у окна, не отрывая глаз от багровых клубов дыма.
- Ты подложил их, как условились? - спрашивает человек.
- Да… Одну в ложу, где сидел генерал, другую в свою будку, за кресло…
- За кресло?
- Да. За то самое, куда я запихал в тот раз партизанскую листовку «Смерть немецким оккупантам!»
- Я уже сообщил куда следует, что ты избавил нас от предателя Гусева… Завтра я переправлю тебя к партизанам.
- А вы?
- Останусь здесь… Я ведь не один. И сейчас я нужен здесь. Когда ты будешь у партизан, я почувствую себя в полной безопасности.
- Почему?
- Не понимаешь? Ты же единственный человек в нашем городе, кто выслеживал меня.
Он тихо смеется и касается рукой моего плеча.
- Их было сто сорок три, - говорю я. - Сто сорок три человека. Нет, сто сорок четыре - я забыл Шевчука.
Он подымается со стула и, припадая на правую ногу, ходит по комнате.
- Сто сорок четыре тигра-людоеда! - произносит он задумчиво. - Эти уже не бросятся на людей, не нападут со спины… Да… Ты не побоялся положить голову в пасть тигра… Кончится война и, как знать, пожалуй, я возьму тебя в помощники…
ГЕНЕРАЛЬША
Четыре женщины бережно опустили гроб в могилу.
- Да будет тебе земля пухом! - сказала Аксинья.- Прощай, милая!
Комья сырой земли посыпались на неумело сколоченный гроб. Последней к могиле подошла женщина в кирзовых сапогах, повязанная черным платком. Она бросила в могилу ком земли, тяжело вздохнула и отошла в сторону.
Женщины взялись за лопаты. Земля быстро заполнила неглубокую яму. Когда на месте, где только что золотились ромашки и синели колокольчики, появился могильный холмик, все пошли прочь. Впереди шла женщина в кирзовых сапогах, шла легкой неслышной походкой, словно боясь вспугнуть печальное безмолвие. Вдруг она резко остановилась, и когда с ней поравнялась Аксинья, гневно заговорила:
- Почему вы медлили? Приди я два дня назад, все обернулось бы иначе. Она была бы жива!
Аксинья всхлипнула:
- Легко ли вас найти? Пока добрались, пока ты явилась… Что у нее было-то?
- Аппендицит… Нужна была срочная операция…
Кончиком платка Аксинья смахнула слезу.
- Выходит, зря мы тебя потревожили… Не сердись. ..
- Полно тебе, Ксюша…
- Ладно, не буду… Мужик-то твой где? Прокофьевна сказала - военный он.
- Военный…
- Надо ж такое, чтоб ты в наш край попала! Как это ты исхитрилась?
- Объяснила командованию, кто я, откуда, вот и все.
Они вышли на пригорок. Внизу виднелись дома.
- Немцы к вам не заглядывают?
- Бог миловал. Да что им и делать у нас? Они, проклятущие, свое уже сделали! Сама видишь…
Женщины спустились к деревне. У околицы Аксинья сказала:
- Прокофьевна аж помолодела с твоего прихода. Неужли у матери родной не погостюешь? У нас безопасно, полицаев нет, староста - сама знаешь…
- Нельзя! - сказала резко женщина. - Гостевать приеду после войны. Прощай, Ксюша. К ночи уйду…
Она толкнула калитку и той же легкой, неслышной походкой поднялась на трухлявое крылечко…
В девять утра меня вызвал начальник полиции безопасности штурмбаннфюрер Кауфман и приказал арестовать жену генерала Карева.
- Имеются сведения, - сказал начальник, что жена этого бандитского генерала внезапно покинула партизанский лес и направилась в деревню Липицы. Насколько мне известно, - начальник неожиданно хихикнул,- вы в свое время навестили это местечко, господин штурмфюрер…
Черт возьми! Действительно я побывал в этой деревушке! В августе сорок первого! И оставил после себя небольшую память! Приказал расстрелять всех мужиков. Потому что вблизи Липиц нашли убитых фельдфебеля и ефрейтора. Пришлось преподать этим русским кое-ка-кой урок. После расстрела мы устроили там неплохой костер! В результате уцелела одна улица, да и та обгоревшая. Жителей в Липицах осталось всего человек сорок, бабы с детьми. С тех пор прошло два года, и эта деревня не доставляла нам никаких хлопот. Но вот сегодня штурмбаннфюрер неожиданно заговорил о ней.