Китай идет по тому же пути. Сегодня там у власти однопартийная тоталитарная диктатура (формально в стране существует многопартийность, но во Всекитайском собрании народных представителей у КПК абсолютное большинство, а оппозиционные партии вообще запрещены). Но по мере роста китайской экономики и благосостояния народа все сильнее проявляются тенденции к демократизации общественной и политической жизни. Полагаю, что Китай в течение 20 лет (Сингапур значительно быстрее) совершит дрейф в сторону либерализации политической системы, там появится сильное гражданское общество и свободный бесцензурный интернет.
Приведенные примеры показывают неизбежность следующей исторической вилки для России: либо она пойдет по пути демократизации, отказавшись от развития (это путь Украины, Грузии, Молдавии, Мадагаскара), либо по пути развития ее направит жестокая, но эффективная диктатура. Однако по мере успешного экономического генезиса социальной системы тоталитаризм из драйвера развития будет превращаться в тормоз. Поэтому в саму конструкцию системы управления должен быть заложен механизм ее трансформации. Советский проект издох, оказавшись не в состоянии совершить проектный переход на эволюционные рельсы развития в конце 40-х — начале 50-х годов. Тоталитаризм оказался суперэффективен в ситуации революционного рывка, но неадекватен в условиях поступательной эволюции общества, у которого уже была создана индустриальная база.
Сможет ли страна в случае, если она вообще сохранится, не наступить на те же грабли? Сомневаюсь, но попробовать все равно стоит. Найдется ли в среде революционеров «Навальный», понимающий диалектическую логику кризисного генезиса социальных систем? Буду осторожно надеяться на это.
Часть IIIИдеология как рецепт выживания
Главный секрет власти
Что-то засомневался: говоря о наличии внутри кремлевского ворья прогрессистов, готовых содействовать краху фашистской диктатуры в обмен на сохранение собственности, уж не переоцениваю ли я способности россиянского правящего класса к адекватному восприятию реальности? Скорее всего, ошибаюсь. Вполне возможно, этот самый класс находится в плену самоуспокоительных иллюзий и стремится не к разрешению системного кризиса с минимальным для себя ущербом, а к его консервации: мол, нам бы день простоять да ночь продержаться, а там либо нефтяные цены вырастут, либо нацлидер сыграет в ящик и все как-нибудь само собой утрясется. Раньше-то наша элитка здравомыслием не блистала, живя сегодняшним днем и интересами своего необъятного желудка. С чего бы ей вдруг поумнеть?
Между тем именно сейчас правящий класс в целом, а не только политическая верхушка, стоит перед принципиальным выбором дальнейшего пути, поскольку та тропа, которой Россия ковыляла последние четверть века, привела к развилке. И чем дальше откладывается выбор, тем более возрастают риски для самой элиты, причем рискует она даже не капиталами, на кону стоит вопрос ее физического выживания. Собственно, как я показал выше, выбор существует только в тактическом плане, исторически разворот от сырьевого авторитаризма с его экономической архаикой и идеологическим мракобесием в сторону демократизации неизбежен. Столь же неизбежна и смена элит. Пожалуй, стоит немного конкретизировать это понятие и объяснить неочевидную для многих социальную функцию элиты.
Мы уже привыкли воспринимать российскую элиту как нечто, совершенно оторванное от общества: мол, где мы — и где она. Наши интересы мы противопоставляем интересам верхов. Тем более противоречивым кажется стороннему наблюдателю такой феномен: чем более осложняется положение низов, тем большие надежды они возлагают на верхушку социальной пирамиды, делегируя ей всю полноту ответственности за разрешение кризиса.
На самом деле все легко объясняется. Социальная функция элиты — выработка управляющих сигналов. Это ее работа, за которую она получает вознаграждение от общества. Полагаете, что она потребляет слишком много благ? Так и должно быть. У человека функцию центра обработки информации и генерации управляющих команд выполняет головной мозг, который сжигает 20 % энергоресурсов организма, составляя всего 2 % массы тела. Вопрос в том, насколько эффективные управляющие команды формирует элита и что получает общество от их реализации.
Если предельно упростить принцип взаимодействия между обществом и элитой, то все сводится к линейной функции «боль/удовольствие». Если общество удовлетворено результатами управления (растет уровень безопасности, достатка и комфорта), то оно вознаграждает элитариев, позволяя им потреблять значительную долю общих благ. Если жизнь общества ухудшается, то лица, ответственные за выработку управляющих сигналов, наказываются отлучением от кормушки. В случае если кризис не удается разрешить сменой рулевого, если общество продолжает страдать вследствие неадекватного управления, происходит смена всей элиты целиком. При этом она может быть коллективно наказана куда более жестко, чем просто лишением материальных благ, полученных от общества за управленческие услуги.
Проиллюстрирую схему таким наглядным примером. Первобытное племя голодает. Молодой, но удачливый охотник предлагает откочевать в отдаленный район, где по его наблюдению должно быть много буйволов. Он возглавляет переход туда и организацию охоты. Руководить процессом будет именно он, бывший в этом районе, знающий специфику охоты в нем и потому способный вырабатывать наиболее эффективные управляющие сигналы. Если охота окажется удачной, племя вознаградит своего спасителя лучшим куском мяса, обеспечит ему самое комфортабельное жилище и отдаст в жену самую аппетитную девушку. Если же охота не оправдает надежд, молодого вождя «уволят из элиты» и попросту съедят (хоть какая-то польза будет).
С годами вождь племени слабеет и уже не может непосредственно учувствовать в охоте, однако его ценность для племени не снижается. Благодаря своей самой большой компетенции он продолжает выполнять выработку общей стратегии племени и осуществляет оперативное управление охотой через своих помощников, которым он и передает свой богатый управленческий опыт. Однако племя неизбежно сталкивается с новыми вызовами. Природные катаклизмы могут вызвать снижение продуктивности охотничьих угодий, или на них покусится более сильное племя. Так или иначе, но желудки людей становятся все менее и менее полными, а управляющие сигналы старого вождя — все более и более неадекватными. Если дичи стало вдвое меньше, то даже путем наращивания усилий охотников решить проблему невозможно. Кормовая база в этом случае продолжит сокращаться, и племени грозит голодная смерть.
В этом случае смена вождя оправдана. Новый руководитель предлагает откочевать в устье реки, в которой нерестится лосось, это обеспечит племя пропитанием круглый год, если добытую во время путины рыбу вялить или замораживать. Если план удастся, то племя не только выживет благодаря эффективному управлению, но и существенно повысит свои шансы на выживание в будущем. Ведь произошло нечто большее, чем просто смена утратившего дееспособность вождя на более успешного управленца, изменился уклад жизни племени благодаря СТРУКТУРНЫМ изменениям, переходу от охоты к рыболовству. Но полного отказа от охоты, разумеется, не произошло, племя все так же охотится, но только в межсезонье, а весной и осенью, когда идет лосось, все усилия сосредоточиваются на заготовке рыбы.
Происходит диверсификация экономики, и это кардинально повышает конкурентноспособность племени, ему теперь не грозит вымирание из-за неудачного сезона охоты, потому что нехватка мяса будет компенсироваться рыбой, а если в какой-то год в реку зайдет мало лосося, то можно нарастить усилия по добыче мяса. Усложнение хозяйства ведет к усложнению системы управления. Для выработки эффективного управленческого решения требуется обработать больше информации и выбрать оптимальное решение из множества вариантов, что требует большей компетенции. Таким образом, ценность хорошего управленца для общества возрастает.
Со временем общество, столкнувшись с новым кризисом (классический кризис природы и человека, когда внешняя среда перестает удовлетворять растущие потребности популяции), совершает качественный скачок, перейдя от присваивающего типа хозяйства (охота, собирательство) к производительному (земледелие, животноводство). Изменения в экономике в данном случае носят уже не структурный, а СИСТЕМНЫЙ, революционный характер. Происходит и революция в системе управления социумом, появляются профессиональные управленцы.
В обществе, чьим базисом является экономика присваивающего типа, элита может быть наследственной (может и не быть), но она не является профессиональной. Вождь — прежде всего охотник, а вождем он стал потому, что является самым опытным и потому успешным охотником. Племя пользуется его опытом и успехом, отдавая в обмен часть ресурсов, добытых общими усилиями. Сын вождя может стать вождем, если отец передаст ему свой успешный опыт, но это означает то, что он должен стать профессиональным охотником. Опыт охоты и управления ею можно было приобрести только через непосредственное участие в процессе.
Но с развитием и земледельческих цивилизаций, с зарождением первых государств управление обществом становится профессией, требующей специальных знаний, которые уже нельзя получить эмпирическим (опытным) путем через общение с природой. Именно в этот момент элита становится наследственной, потому что опыт и успешность в охоте по наследству передать невозможно, невозможно иметь монополию на успех. Но по наследству можно передать ЗНАНИЕ, недоступное другим, и, что еще более важно, можно сохранять монополию на обладание секретами управления. С возникновением товарного хозяйства, то есть такого хозяйства, которое давало больше, чем нужно производителю для собственного потребления, происходит разделение труда, появляются десятки профессий, требующих глубокой специализации, — строитель, врач, воин, торговец и т. д. Но вовсе не в этом заключается главная причина возникновения элиты как наследственно-профессионального сообщества управленцев.