Приход к власти большевиков означал переход страны от столетней стагнации к кратковременному, но мощному цивилизационному рывку. И снова мы наблюдаем железную закономерность: если власть принимает на вооружение идеологию развития, «пятая колонна» в стране не заводится точно так же, как вши не донимают человека, ведущего чистоплотный образ жизни. Да, драчка за власть в 20-е и даже 30-е годы прошлого века отличалась большим ожесточением, но это была борьба внутри элиты, никакой КОНТРэлиты, предлагающей обществу альтернативную идеологию развития и опирающуюся на широкие слои в обществе, не существовало. Ну, даже если с большой натяжкой считать троцкистов этой самой «пятой колонной», то она была разгромлена во второй половине 20-х годов, и не путем отстрела оппонентов на мосту возле Кремля, а в ходе вполне открытой внутрипартийной дискуссии. Кровавые чистки 30-х годов, сопровождавшиеся ритуальными обвинениями в троцкизме и шпионаже, не являлись борьбой с инакомыслием, это была драка за власть внутри номенклатуры. Троцкисты и сталинцы — это две соперничающие группировки внутри власти — так же, как, например, сторонники Петра III и его жены Екатерины, будущей Екатерины Великой.
Если бы в СССР «пятая колонна» существовала хотя бы в латентном состоянии, она обязательно проявила бы себя в ходе Великой Отечественной войны. Однако ничего похожего на события февраля-марта 1917 г. в стране не происходило. Совершенно не оправдались и надежды гитлеровского руководства на то, что недовольные советской властью смогут стать хорошей базой для развертывания агентурных сетей германской разведки. Да, во время войны случаи массового коллаборационизма имели место, однако они имели либо ситуационный характер (стремление выжить у военнопленных, умирающих от голода), либо национальную подоплеку (калмыки, крымские татары, чеченцы и т. д.). Особняком стоит коллаборационизм прибалтийский и западноукраинский (эти территории были включены в состав СССР только в 1939–1940 гг.). Однако, к своему удивлению, немцы не встретили в СССР никакой политической «оппозиции» большевистскому режиму.
Но стоило только Советскому Союзу в середине 50-х годов перейти в режим стагнации, «пятая колонна» появилась буквально из ниоткуда, пусть даже поначалу в такой несерьезной форме, как движение стиляг, которое охватило значительную часть «золотой» молодежи. Потом пошли диссиденты, началось массовое перерождение советской интеллигенции, в которой год от года крепла уверенность, что «так жить нельзя», снова в моду вошла эмиграция. Недалекие умом люди наивно полагают, что «пятую колонну» можно победить репрессиями, в том числе превентивными. Мол, при Сталине всех несогласных быстро ставили к стенке — вот и не было никакой «пятой колонны», а при Брежневе власть стала проявлять излишний гуманизм, из-за чего антигосударственная плесень и разрослась.
Данное суждение, конечно, совершенно ошибочное. «Пятая колонна» — явление идеологическое, а разве можно победить идеологию путем физического уничтожения ее носителей? Репрессиями можно добиться видимости внешнего спокойствия, сбить волну уличного протеста, заткнуть цензурой источники нежелательной информации, но никакое насилие не способно предотвратить понимание людьми тупиковости пути, по которому идет страна. Если человек осознал, что главный враг общества — неадекватная власть, то никакой «патриотической» пропагандой дело уже не исправить.
Если в 1905 г. русская интеллигенция радовалась поражению царизма в войне с японцами, ожидая, что это приведет к спасительным общественным изменениям (ожидания оправдались в результате поражения в следующей войне), то сегодня «пятая колонна» искренне желает поражения путинизму в войне с Украиной. Правда, Украина никоим образом не являет собой пример успешного развития и образец для подражания. Но, собственно, в чем должна заключаться победа и какую пользу от этой победы хотя бы гипотетически может получить население РФ? Давайте вспомним, что расширение вовне означает расход ресурсов: для стагнирующей социальной системы это будет означать истощение, а для деградирующей — как минимум ускорение деградации, в худшем случае — смерть от дистрофии.
Что дали РФ ее внешнеполитические «успехи»? Следствием «победы» в Приднестровье стало то, что Москва вынуждена была взять на содержание 200-тысячный анклав. Испорченные отношения с Молдавией — бонусом. «Победа» в Абхазии увеличила количество ртов еще на сотню тысяч. Южная Осетия хоть и имеет меньшую численность населения, потребовала колоссальных расходов на восстановление разрушенной в ходе «войны 08.08.08» инфраструктуры. Если мне не изменяет память, только в 2009 г. из бюджета было выделено на эти цели 57 млрд руб. Также РФ вынуждена содержать вооруженные силы трех этих «независимых» бантустанов.
С Крымом все получилось еще более феерично — ценой этого «успеха» стало превращение РФ в страну-изгой и экономический кризис (надеюсь, смертельный для правящего режима). Донбасская авантюра поставила Кремль перед необходимостью вести совершенно бесперспективную, пусть и вялотекущую, войну с Украиной. Бонусом — необходимость кормить 1,5–2 миллиона аборигенов, тихо ненавидящих Россию, которая развязала в Донбассе войну, а потом ее заморозила. Украинский кризис привел уже к очень чувствительным издержкам. Почти полный разрыв экономических отношений с соседней страной стоил России потери нескольких миллиардов долларов ежегодно. Плюс как минимум два миллиарда баксов уходит на финансирование криминальных анклавов ДНР и ЛНР.
Зачем Путин сунулся в Сирию, не может толком объяснить никто, даже он сам. Сколько денег было ввалено в режим Асада, точно сказать невозможно, оценки пляшут в диапазоне $2,5–6 млрд. Упаси господи от окончательной победы в Сирии! Эксперты оценивали стоимость восстановления этой страны в $150–170 млрд. Кто победил — тот и должен восстанавливать. После окончания Второй мировой войны американцы восстанавливали Японию и Западную Европу, Советский Союз — Восточную. Или вы думаете, что РФ разбомбит Сирию в пыль и с триумфом оттуда уйдет? Да-да, в Афганистане примерно так и получилось. Итог: 15 тысяч убитых советских солдат и миллиарды, потерянные в виде инвестиций в экономику этой страны.
Теперь представьте на минуточку, что РФ ввязалась в большую войну с Украиной и каким-то чудом победила. Хотя, даже в качестве чуда, я это представить не могу. Маленькую Чечню Москва «побеждала» ровно 15 лет. В результате этой блестящей «победы» режим генерала Дудаева в Ичкерии сменил режим генерала Кадырова-младшего, республика была окончательно зачищена от русскоязычного населения, но она как была криминальным анклавом, сосущим российский бюджет, так им и осталась.
Но я сейчас о другом: чтобы подавить вооруженное сопротивление в миллионной Чечне в ходе второй войны, потребовались 10-летние усилия 100-тысячной группировки войск. Сколько же сил и времени (о деньгах и человеческих потерях вообще молчу) может потребоваться для «победы» над Украиной, население которой вовсе не пылает братской любовью к восточному соседу и танки «освободителей» будет забрасывать не цветами, а «коктейлями Молотова»? Вывод очевиден: чем скорее война в Донбассе будет проиграна, тем лучше будет и местному населению, и населению России.
Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
Что общего у ИГИЛ и путинской РФ
Вся история «новой» России — это не имеющая аналогов масштабная попытка втиснуть развитое индустриальное общество в рамки феодального уклада. Кто сказал, что невозможно вернуться в прошлое? Это не только возможно, но и абсолютно неизбежно, если общество сознательно выбирает путь регресса, отказываясь от движения вперед. Точнее, общество в целом ничего не выбирает, тем более рационально, а лишь следует выбору элиты, которая выбирает путь в прошлое совершенно сознательно, преследуя свой узкоклассовый эгоистический интерес.
Ранее я уже говорил, что правящий класс всегда действует исключительно в собственных интересах, а его интерес всегда один — присваивать себе как можно большую часть общественного продукта и при этом не допускать изменения выгодного для себя статус-кво. То есть всякая элита, добившись для себя исключительного положения в вопросе распоряжения ресурсами, самым естественным образом станет проводить консервативную политику. Однако диалектическое противоречие заключается в том, что присваивать много и наращивать объемы присваиваемого общественного продукта господствующий класс может, только если общество обладает высокопродуктивным хозяйством. А чтобы продуктивность его повышалась, необходимо следовать логике развития. Закосневшее общество неизбежно проигрывает соперничество с более динамично развивающимися социальными системами, и элита теряет вообще все.
Поэтому столь же естественно для правящего класса и стремление к модернизму с целью получения конкурентного преимущества в противоборстве с внешними соперниками. Длительный регресс или даже просто остановка в развитии общества невозможны — в первую очередь это ослабляет элиту, делая ее неспособной отвечать на внешние вызовы. Но могут возникать ситуации, когда элита становится не заинтересована в социальном прогрессе. Например, в случае изолированной популяции — дикие племена Амазонии или Океании прекрасно обходятся без прогресса уже тысячи лет и сохраняют свою жизнеспособность (правда, лишь до тех пор, пока ареал их обитания не заинтересует белого человека).
Другая ситуация, при которой правящий класс начинает яростно противиться социальному генезису, характерна для общества, переживающего формационное перерождение, то есть переход, например, от аграрного уклада к индустриальному. Военно-феодальная аристократия не имеет ни малейшего шанса вписаться в капитализм, которому не нужны ни рыцарские армии, ни крепостные крестьяне. Новая формация нуждается в массовых армиях и свободных пролетариях, поэтому старая элита, пытаясь продлить свое существование, будет изо всех сил стараться законсервировать феодальную систему общественных отношений и систему управления. Такого рода формационный консерватизм был свойствен русскому правящему классу весь период стагнации империи 1815–1917 гг., несмотря на всю его европеизированность. Это привело к революции и полному уничтожению правящего класса. Если бы в 1917 г. старой элите удалось сохранить свое господство в результате победы контрреволюции, через некоторое время, столкнувшись с внешним вызовом, погибла бы социальная система в целом.