— Тебе приходилось сталкиваться с таким понятием — соматический эффект?
— Сома, если мне не изменяет память, — это тело! — после недолгих колебаний сообщила Шева.
— Да. Но в данном случае сома имеет несколько иное значение. Сомой я называю субстанцию, позволяющую раздвигать границы «я», то есть индивидуального сознания, и проникать в область «мы», то есть сферы, где личные сознания трансформируются в волю.
— Нечто вроде лептонного поля?
Да, не без сомнения в голосе согласился Один… Но лептонное поле звучит как-то слишком материально. Я предпочитаю оперировать другими терминами. Ну, скажем, мировая воля.
— Мыслитель Шопенгауэр, шестой век до Эры.
— Это не совсем то, — не согласился, ничуть не проявляя удивления, Один. — В моем представлении мировая воля есть нечто иное. Ну да ладно, не в этом суть. Я…
Тут Шева позволила себе перебить одноглазого сладкопевца, прямо спросив:
— В твоем представлении или Арктура?
— При чем здесь Арктур? — Не требовалось быть физиономистом, чтобы понять, что Одина задели слова Охотницы. — Я вполне самостоятельный субъект сущего, пусть мое появление произошло и не без вмешательства Арктура. Я так подозреваю.
— Это — не сущее!
— По-твоему. Но лишь по-твоему! — Один многозначительно поднял вверх указательный палец. — В моем представлении, как и в представлении многих мириадов других существ из мира, который ты именуешь Отражением, это самое настоящее сущее! Но мы удалились от темы. Итак, есть универсальный путь перемещения, более совершенный, нежели тот, что используете вы, переправляясь в Отражения. Это путь через мировую волю. Ты можешь воспользоваться им.
— Ну и как же это сделать?
— Все просто. Ты должна испить воды из источника Урд, после чего пронзить себя копьем, вогнав его в ствол Священного ясеня.
— Хорошенькое предложение! Что-то мне не доводилось слышать, чтобы воткнутое в грудь копье порождало тягу к путешествиям!
Один не заметил сарказма Шевы.
— Вода из источника Урд раскрепощает сознание, раскалывает «я» на те крохотные сегменты, которые способны слиться с «мы». Боль, даруемая копьем, дает силу мужественному сердцу. Способность к слиянию и сила позволяют твоей воле проникнуть в то, что ты именуешь лептонным полем, а я — мировой волей. Вот и все.
«Это ловушка! — поняла Шева. — Арктур хочет избавиться от меня! Нет, — тут же поправилась она. — Я сейчас в таком положении, что Арктур мог бы разделаться со мной любым способом, какой только придется ему по душе. К чему такая сложная интрига? Он добивается другого. Он хочет поработить мое сознание, подчинить его себе. Я выпью воды, которая есть на деле не что иное, как наркотик, вроде нулярра, рождающего сладкие грезы, после чего Арктур отправит меня в путешествие по мирам. И конечно же не нужно никакого копья. Зачем желать смерти тому, кто уже не представляет угрозы! А когда все будет кончено, он снизойдет до того, чтобы вернуть меня обратно и даже, возможно, позволит мне восседать у его ног, подобно тому, как делал Господин счастливых обстоятельств. Ну нет, меня не купить на столь дешевую уловку».
— Знаешь, друг мой, самоубийство меня не прельщает. Быть может, у тебя есть другие предложения?
— Нет, только те, которые я перечислил.
Жаль. В таком случае мне придется положиться на собственные силы.
— Хочешь сказать, что намерена добираться сама?
— Угадал!
Шева поднялась, всем своим видом показывая, что готова отправиться в путь, если только не последуют иные предложения.
Один словно дожидался этого мига. Он моментально устроился в кресле, освобожденном Шевой, и схватил с блюда сочное яблоко.
— Не думаю, что у тебя это получится. Дело в том, что Иггдрасиль, а…
Он не договорил, потому что кресло вдруг исчезло, и одноглазый софист с воплем рухнул на землю. Примеру кресла последовал и стол со всем своим содержимым. От дара Нидхегга не осталось ровным счетом ничего, даже надкушенного яблока, зловонной гнилью лопнувшего в руке Одина.
Шева звонко хохотала, пока ее собеседник с руганью поднимался на ноги и вытирал испачканные зеленой жижей руки.
— Так почему же не выйдет?! — вытирая слезы, поинтересовалась она.
— Проклятый червяк! — пробормотал Один. Потом он посмотрел на Шеву и улыбнулся. — Это Иггдрасиль, дорогая путешественница по Отражениям, место, откуда нет пути для того, кто отмеряет его ногами. Вокруг Муспелль, земля огненных людей, а дальше Элигавар[9], чьи мертвые воды непреодолимы даже для меня. Это ловушка для робкого. И выбраться из нее сумеет лишь тот, кто докажет, что у него отважное сердце.
— Посмотрим! — пробормотала Шева, припомнив, что у нее есть еще один козырь — помощь Управления.
Одноглазый господин словно перехватил ее мысль.
— И можешь не рассчитывать, — прибавил он, — на помощь Сурта. Своего Сурта. Это Иггдрасиль, место, где обрываются всякие связи, кроме тех, что идут через жилы Священного Ясеня. Тебе не докричаться до своего директора!
— Это придумал Арктур? — мрачно полюбопытствовала Шева.
— Возможно. Но может быть, и нет. Я допускаю, что так было изначально, еще до Арктура.
— До Арктура здесь ничего не было. Вернее, что-то было, но другое. Не было ни богов, ни карликов, ни великанов, ни этого дурацкого дерева! Были лишь люди, сильные и не очень богатые, но зато весьма воинственные по причине своей бедности.
— Не буду спорить, ибо наши расхождения несущественны. Итак, твое решение?
Шева мрачно улыбнулась:
— Какое уж тут решение, если ты не оставляешь мне выбора?
— Почему же? — почти обиделся Один. — Ты можешь вернуться в Матрицу.
— Ну конечно! Арктур только об этом и мечтает! — Охотница задумчиво шмыгнула носом и решилась. — Пожалуй, я рискну. Что мне надо делать с твоим Ясенем?
— С ним — ничего. Ты должна испить воды из Урд, а потом прибить себя к стволу Ясеня копьем.
— Каким еще копьем?
— Вот этим.
Один протянул в сторону руку, и в ней чудесным образом появилось копье. Шева внимательно изучила орудие смерти — прочное, хотя и тронутое временем древко, массивный металлический, отмеченный различимыми взору багровыми подтеками наконечник.
— Подозреваю, это оно…
— Кто — оно?
— То самое копье.
Один изобразил улыбку:
— То самое? А, да, это и есть копье, которое тебе нужно. Для того чтобы проникнуть в поры Священного древа, нужно именно это копье, обладающее отметиной великой боли и великого же желания.
— А Арктур не боится, что я завладею его сокровищем?
— Это его дело. Но не думаю, что он чего-то боится.
— Это верно. — Шева улыбнулась, но улыбка ее вышла преувеличенно бодрой. — Ну что ж, приступим к делу! Что я должна пить?
— Воду из источника Урд. — Один широким жестом указал Шеве на родник.
— Я уже пила.
— Да? И что?
— Ничего. Напилась — и все.
И твое сознание не отправилось в заоблачную высь?
Шева задумалась, как будто здесь было о чем думать.
— Да нет, как видишь.
— Странно. — Сдвинув шляпу на затылок, Один почесал свободной пятерней лоб. — Но надо попробовать еще.
— Давай попробуем, — без особого энтузиазма согласилась Шева, чей переполненный желудок содрогнулся от одной мысли о том, что ему придется принять в себя дополнительную толику.
С этими словами Охотница зачерпнула пригоршню воды и неторопливо выпила ее. Затем вторую горсть, третью. Она пила и пила через силу, но предполагаемого эффекта явно не наблюдалось. Один внимательно следил за ее потугами.
— Достаточно, — вымолвил он наконец, убедившись, что Шева не в состоянии больше сделать ни единого глотка. — Сейчас ты ощутишь легкость во всем теле.
Шева кивнула. Но обещанная легкость не приходила, вместо нее появилось вполне естественное желание опорожнить желудок, но Шеву удерживало присутствие одноглазого копьеносца.
— Ничего, — пожаловалась Шева, теша себя тайной надеждой, что на этом опыты над нею закончатся.
— Странно, — пробормотал Один. — Очень странно. Но ничего, оно придет чуть позже. Давай пронзай себя копьем.
— Что-то не хочется… — Охотница представила, как стальное острие разрывает ее внутренности, и ей стало не по себе. — Думаю, это не самая лучшая идея.
— Давай! Давай! — настаивал Один. — Неужели ты хочешь навсегда остаться здесь в обществе омерзительного слизняка? Или возвращайся назад, у меня нет времени уговаривать тебя! — Так как Шева не спешила схватиться за протянутое ей копье, Один бросил последний свой козырь: — Да ты никак струсила! Впрочем, чего еще можно ждать от изнеженной женщины?
Шева рассвирепела. Ее опять укоряли в слабости и трусости лишь потому, что она женщина. Вспыхнувшая в сердце Охотницы ярость взяла верх над здравомыслием.
— Черт с тобой! Давай! — Выхватив из рук Одина копье, Шева зажмурилась и с размаху вогнала острие в живот.
Боль ворвалась в сознание ослепительным комком. Еще никогда в жизни Шева не испытывала подобной боли и задохнулась от собственного крика. Глаза утонули в брызнувших слезах. Сквозь пелену Охотница видела лицо склонившегося над нею Одина, сквозь крик боли до нее долетали смутные обрывки его слов:
— Сейчас… Хорошо… Уже…
Один налег на копье, и боль с утроенной силой пронизала Охотницу.
«Вот и все, — поняла Шева. — Легко же я попалась на его уловку. Но я бы никогда не подумала, что Арктур решится убить меня вот так — подло, чужими руками. Я…»
И все завертелось. Острие боли свернулось в конус, который, в свою очередь, превратился в гигантскую воронку. Водоворот боли плавно втянул в себя Шеву. Яркими вспышками замелькали сегменты, похожие на соты с сюрреалистически изломанной формой. Потом расцвели огненные фонтаны, они с отчаянной веселостью низвергались в бездну и растворялись, чтобы вспыхнуть вновь. Боль переместилась из живота к спине. Шева почти видела, как вздулись ребра и позвоночник, образуя омерзительный горб. Потом пришла чернота, а в ней причудливо переливались яркие изюмины звезд. Оранжевые, малиновые, розовые, фиолетовые, они меняли форму и размеры, то вырастая до гигантского, все поглощающего шара, то сжимаясь до крохотной острой песчинки. Они цвели ослепительно белым, затем, отливая перламутром, гасли и обращались в роскошные черные жемчужины, манящие своей мрачной таинственностью.