Стэнхоуп: (ровным голосом) Все в порядке, Мейсон, спасибо. Можете идти.
Мейсон: Слушаюсь, сэр. (Уходит).
Осборн: (стоя у койки справа) Ты будешь спать здесь? Это была койка Гарди.
Стэнхоуп: Нет, ты спи на ней. Я лучше здесь, у стола. Тогда я смогу вставать и работать, не мешая тебе.
Осборн: Но эта койка лучше.
Стэнхоуп: Вот ты и спи на ней. Надо же тебе хоть немного комфорта на старости лет, дядя.
Осборн: Я бы хотел видеть тебя спящим.
Стэнхоуп: Спящим? Я не могу спать. (Берет виски и воду. В дверном проеме показывается худой молодой человек с бледным лицом (над верхней губой — усики), лет двадцати с лишним, и спускается по ступенькам.)
Стэнхоуп: (смотрит внимательно на вошедшего) Ну что, Гибберт?
Гибберт: Все довольно спокойно. Немного постреляли слева от нас, а справа пролетело несколько ручных гранат.
Стэнхоуп: Ясно. Твой ужин у Мейсона.
Гибберт: (потирая лоб) Боюсь, что я не смогу сегодня ужинать, Стэнхоуп. Это все дурацкая невралгия. Так и стреляет в глазу. С каждым днем боль все сильнее.
Стэнхоуп: Горячий суп и хорошая твердая отбивная — и все как рукой снимет.
Гибберт: Боюсь, что боль лишила меня всякого аппетита. Я прошу прощения, что так часто говорю об этом, Стэнхоуп, просто ты, наверное, удивляешься, что я почти не ем.
Стэнхоуп: А ты постарайся не думать о боли.
Гибберт: (со смешком) Хотел бы я не думать…
Стэнхоуп: А ты постарайся.
Гибберт: Я лучше пойду и попробую уснуть.
Стэнхоуп: Ладно, валяй. Твоя койка вон в том блиндаже. Вот твой ранец (подает Гибберту ранец, который принес Троттер.) Ты выходишь в караул в два. Я тебя сменю в четыре. Я скажу Мейсону, чтобы разбудил тебя.
Гибберт: (слабым голосом) Да, спасибо, Стэнхоуп. Пока!
Стэнхоуп: Пока. (Смотрит, как Гибберт идет к проходу).
Гибберт: (возвращается) Можно взять свечу?
Стэнхоуп: (берет одну со стола) Бери.
Гибберт: Спасибо. (Снова выходит. Молчание. Стэнхоуп обращается к Осборну).
Стэнхоуп: Еще одна гнида пытается вырваться домой.
Осборн: (набивая трубку)А вдруг он и вправду болен? Выглядит неважно.
Стэнхоуп: Обыкновенный грязный трус, вот и все. Если бы захотел, поел бы. Нарочно голодает. Хитрая свинья! Прекрасная идея — невралгия. И ничего не докажешь.
Осборн: А мне жаль его. По-моему, он старался изо всех сил.
Стэнхоуп: И сколько он здесь пробыл? Три месяца, кажется? И вот теперь он решил, что с него хватит. Решил отправиться домой и остаток войны провести в комфорте, в клиниках для нервных. Так вот, он ошибается. Я позволил Уоррену вот так сбежать, но больше ни у кого не получится.
Осборн: Интересно, как можно помешать человеку заболеть?
Стэнхоуп: Я опережу его — переговорю с врачом первым. Он думает, что вырвется отсюда до наступления. А вот мы посмотрим. Никому из моих людей до наступления заболеть не удастся. У всех будут равные шансы.
Осборн: А Рали — приятный молодой человек.
Стэнхоуп: (смотрит внимательно на Осборна, прежде чем ответить) Да.
Осборн: Симпатичный. Вы были вместе в школе?
Стэнхоуп: Он уже все рассказал?
Осборн: Да просто упомянул вскользь. Это же естественно, раз он знает, что ты — командир. (Стэнхоуп устраивается поудобней у стола, спиной к стене. Осборн, сидя на койке справа, раскуривает трубку, пуская облачка дыма). Он ужасно рад, что попал в твою роту. (Стэнхоуп не отвечает. Берет карандаш и что-то пишет на обложке журнала). Он о тебе очень высокого мнения.
Стэнхоуп: (бросает взгляд на Осборна и улыбается). Я знаю. Я — его герой.
Осборн: И это естественно.
Стэнхоуп: Ты так думаешь?
Осборн: У маленьких мальчиков всегда есть герои в школе.
Стэнхоуп: Вот именно. У маленьких мальчиков, в школе.
Осборн: Часто бывает, что такое отношение продолжается, если…
Стэнхоуп: … если герой остается героем.
Осборн: Часто это на всю жизнь.
Стэнхоуп: Интересно, сколько наших батальонов находится во Франции?
Осборн: А что?
Стэнхоуп: Ну, скажем пятьдесят дивизий. Это сто пятьдесят бригад, то есть четыреста пятьдесят батальонов, а это тысяча восемьсот рот. (Отрывается от своих подсчетов и смотрит на Осборна) Дядя, во Франции тысяча восемьсот рот! Рали могли направить в любую из них. Так нет же. О Господи! Он оказывается в моей.
Осборн: Ты должен радоваться. Он приятный парень. Мне он нравится.
Стэнхоуп: Я знал, что тебе он понравится. Личность, да? (Достает из нагрудного кармана потертый кожаный бумажник и протягивает Осборну маленькую фотокарточку). Я ведь тебе ее никогда не показывал.
Осборн: (смотрит на фото) Нет. (Пауза). Это сестра Рали?
Стэнхоуп: Откуда ты знаешь?
Осборн: Очень похожи.
Стэнхоуп: Да, верно.
Осборн: (не отрываясь от фото) Она просто прелестная девушка.
Стэнхоуп: На фото мало что видно. Только лицо.
Осборн: Но ужасно прелестное. (Молчание. Стэнхоуп закуривает сигарету. Осборн возвращает ему фото)Ты — счастливчик.
Стэнхоуп: (пряча фото) Не знаю, зачем я храню эту фотокарточку.
Осборн: То есть? Разве она не… я думал…
Стэнхоуп: Что ты думал?
Осборн: Ну, я думал, что, может, она ждет тебя.
Стэнхоуп: Да, верно. Она меня ждет, и она ничего не знает. Она думает, что я — великолепный парень, командир роты… (Поворачивается к Осборну и кивает вверх на дверной проем) Она и не подозревает, что если по этим ступенькам я выйду на передовую, предварительно не накачавшись виски, я сойду с ума от страха. (Пауза).
Осборн: Послушай, старик. Я давно хотел сказать, хотя понимаю, что это наглость с моей стороны. Ты здесь уже дольше всех во всем батальоне. Тебе пора бы отдохнуть. Отпуск тебе полагается.
Стэнхоуп: Ты предлагаешь мне заболеть, как эта сволочь — невралгией глаза? (Смеется и пьет виски).
Осборн: Нет, не так. Полковник давно отправил бы тебя сам, только…
Стэнхоуп: Только что?
Осборн: Только он не может обходиться без тебя.
Стэнхоуп: (смеясь) О, черт!
Осборн: Он сам мне сказал.
Стэнхоуп: И он считает, что я в таком состоянии, что мне необходимо отдохнуть?
Осборн: Нет, он считает, что тебе положен отпуск.
Стэнхоуп: Хорошо, дядя, тогда послушай меня. Мне недолго осталось. Я и так удачливее всех оказался. Из тех, с кем я прибыл, уже никого нет в живых. Но этот мальчик — это уже слишком. Могли бы и уволить меня от этого.
Осборн: Ты смотришь на все в черном цвете.
Стэнхоуп: Я повторяю. Этот мальчик не может без того, чтобы не сотворить себе кумира. Я старше его на три года. Ты сам знаешь, что эта разница значит в школе. Я был капитаном команды по регби и все такое… Здесь это никакого значения не имеет, а для школьника четырнадцати лет… Да зачем я тебе все это объясняю, черт, ты же сам учитель, и ты знаешь.
Осборн: Не горячись! Я только сказал, что думаю о кумирах.
Стэнхоуп: Наши отцы дружили, и меня попросили присмотреть за мальчишкой. Надо сказать, я охотно взялся за дело. Мне нравилось учить его правильным вещам… А однажды летом его семья пригласила меня погостить у них, и вот тогда я познакомился с его сестрой.
Осборн: И что же?
Стэнхоуп: Сначала я воспринимал ее как ребенка, так же как и Рали. И только перед тем, как отправиться на фронт, я вдруг понял, какая она замечательная девушка. И я буквально стал молиться, чтобы уцелеть на войне и стать… стать достойным ее.
Осборн: Ты немалого добился. Военный Крест и командование ротой…
Стэнхоуп: (наливая себе еще виски) Да, вначале все шло хорошо. Когда через полгода я приехал в отпуск, было чертовски приятно чувствовать, что ей небезразличны мои успехи. (Делает глоток виски). А когда вернулся на фронт — здесь тогда шли страшные бои — я понял, что если не сниму перенапряжение, то попросту сойду с ума. Оставаться все время в полном сознании я не мог — у тебя ведь было такое, да, дядя?
Осборн: Да, и часто.
Стэнхоуп: Было только два способа выдержать такое: либо притвориться больным и вернуться домой, либо это (поднимает стакан с виски). Что бы ты выбрал, дядя?
Осборн: Я пока не знаю. Мне еще не довелось испытать столько, сколько тебе.
Стэнхоуп: Я все тогда обдумал хорошенько. Скажи, ведь было бы подло сбежать домой совершенно здоровым, да?
Осборн: По-моему, да.
Стэнхоуп: Ну вот. Тогда будем здоровы, и да здравствуют ребята, которые отправляются домой с невралгией (Ставит стакан на стол). В последний свой отпуск я уже домой не поехал. Я не смог бы вынести, если бы она догадалась…
Осборн: Война закончится, Стэнхоуп, уйдет это страшное напряжение, и ты снова придешь в норму, в твои-то годы.
Стэнхоуп: Я и жил все время с этой надеждой. Думал о том, как уеду потом куда-нибудь на несколько месяцев, поживу на свежем воздухе, поправлюсь, а потом приеду к ней.
Осборн: Так и будет, Стэнхоуп.
Стэнхоуп: Ну почему Рали не попал в какую-нибудь другую из тысячи восьмисот рот?!
Осборн: Я не понимаю, с чего ты взял, что…
Стэнхоуп: Ради Бога, Осборн, не прикидывайся дурачком! Ты же все понимаешь! Ты прекрасно знаешь, что он напишет ей, как я весь провонял виски.