Ходжес подводит свою «тойоту-приус» к бордюру — и Холли прыгает в машину, сбрасывает перчатки, и держит руки над обогревателем с пассажирской стороны.
— Долго же ты ехал сюда.
— Пятнадцать минут. С другого конца города. Кланялся каждому светофору.
— Восемнадцать минут! — поправила Холли; Ходжес тем временем входит в транспортный поток. — Потому что гнал на полной скорости, а это совершенно непродуктивно. Если держать скорость ровно двадцать миль в час, то будешь встречать практически всегда зеленый свет. Они все согласованы. Я же уже говорила несколько раз. Ну а что же сказал врач? Как там твои тесты — все на отлично?
Ходжес думает над вариантами, которых всего два: сказать правду или уклониться от истины. Именно Холли, заметив у него нелады с желудком, буквально загнала его к врачу. Сначала просто как будто давило, а потом и болеть начало. Хотя у Холли и есть личностные проблемы, ее надоедливость весьма результативна. Она как собака с костью, иногда думает Ходжес.
— Еще нет результатов, — и это не совсем и ложь, говорит себе Ходжес: ведь у меня их и правда еще нет.
Она меряет его сомнительным взглядом, а машина уже выезжает на скоростную магистраль. Ходжес терпеть не может, когда она так на него смотрит.
— Я прослежу, — добавляет он. — Поверь мне.
— Верю, — отвечает коллега. — Верю, Билл.
От этого ему становится еще хуже.
Она наклоняется, открывает чемоданчик и достает айпад.
— Я тут посмотрела кое-что, пока ждала. Хочешь послушать?
— Давай-ка!
— Мартине Стоувер было пятьдесят лет, когда ее покалечил Брейди Хартсфилд. Поэтому сейчас ей должно быть пятьдесят шесть. Может, пятьдесят семь, но это маловероятно, потому что сейчас только январь, не так ли?
— Да, вряд ли.
— На тот момент, когда она пошла на ту ярмарку вакансий в Городском Центре, она жила с матерью на Сикомор-стрит. Не так уж далеко от Брейди Хартсфилда и его матери — такая вот ирония судьбы, если подумать.
А еще — неподалеку от Тома Зауберса и его семьи, думает Ходжес. У них с Холли недавно было дело, связанное с семьей Зауберсов, — и оно также имело связь с тем, что в газетах называли «бойня у Городского Центра». Связей, если подумать, была уйма. А самая странная деталь, видимо, заключалась в том, что та машина, которой Хартсфилд воспользовался, как орудием убийства, принадлежала двоюродной сестре Холли Гибни.
— И как же пожилая женщина с дочерью — глубоким инвалидом смогла перебраться с Деревянной-стрит в Ридждейл?
— Страховка. Мартина Стоувер имела даже не один огромный страховой полис, не два, а целых три. Она немного повернутая была на страховании.
Ходжес про себя отметил, что только Холли могла произнести такие слова как похвалу.
— О ней потом несколько статей в прессе было — она среди тех, кто выжил, наиболее сильно травмирована. Говорила, что знала: если бы тогда не получила работу, то должна была начать проедать полисы, один за другим. Она же была всего лишь одинокой женщиной, которая должна была поддерживать старенькую мать-вдову.
— Которая, в конце концов, и стала за ней ухаживать.
Холли кивает.
— Очень странно, очень грустно. Но, по крайней мере, финансовая поддержка у них была, и её обеспечила страховка. Они даже неплохо устроились в этом мире.
— Да, — согласился Ходжес, — но теперь они ушли из мира.
На это Холли ничего не говорит. Впереди выезд на Ридждейл. Ходжес направляется туда.
Пит Хантли набрал вес, живот свисает у него над поясом, а вот Изабель Джейнс в линялых джинсах и синем блейзере не потеряла ни капли прежнего обаяния. Бархатный взгляд ее серых глаз переходит от Холли к Ходжесу и обратно.
— А вы похудели, — замечает она, и это может быть и похвалой, и обвинением.
— У него проблемы с желудком, он анализы сдал, — говорит Холли. — Результаты должны были быть сегодня, но…
— Ну не надо, Холс, пожалуйста, — останавливает ее Ходжес. — Это же не медицинский консилиум!
— Вы вдвоем просто как старые супруги, — отмечает Иззи.
Холли спокойно отвечает:
— Брак с Биллом испортил бы наши деловые отношения.
Пит смеется, Холли удивленно поглядывает на него, и все заходят в дом.
Дом славный, в стиле Кейп-кода, и в нем, несмотря на холодную погоду и расположение на горе, очень тепло. В прихожей все четверо надевают резиновые перчатки и бахилы. Как все возвращается, удивляется Ходжес. Как будто и не проходило никогда.
В гостиной на стене картина с глазастым мальчишкой, а на второй — телевизор с большим экраном. Перед ним — кресло и кофейный столик. На столе аккуратным веером разложены журналы о знаменитостях вроде «ОК!» и желтая пресса типа «Инсайд Вью». Посреди комнаты на ковре продавлено две глубокие канавки. Вот здесь они вечерами смотрели телек, думает Ходжес. А то и целыми днями. Мать в кресле, Мартина в инвалидной коляске. Пожалуй, тонну эта коляска весила, вон какие ямы продавила.
— А мать как звали? — спрашивает он.
— Дженис Эллертон. Ее муж Джеймс умер двадцать лет назад, как утверждает… — Пит, человек старой закалки, как и Ходжес, ходит не с айпадом, а с блокнотом. Теперь он заглядывает в записи. — Как утверждает Ивонна Карстерс. Она и вторая помощница Джорджина Росс нашли тела вскоре после того, как пришли сюда утром около шести. Им за такие ранние приходы дополнительно платят. Росс нам не очень помогла…
— Она что-то неразборчивое молотила, — объяснила Иззи. — А вот Карстерс молодцом держалась, голову не теряла. Сразу позвонила в полицию, и мы уже в шесть сорок прибыли на место.
— Сколько было маме?
— Точно не знаем еще, — сказал Пит. — Но не первой свежести дама.
— Семьдесят девять, — сказала Холли. — В архивах новостей, которые я просматривала, дожидаясь Билла, чтобы собраться с мыслями, нашлось, что на момент трагедии у Городского Центра ей было семьдесят три.
— Тяжело в таком возрасте об инвалиде заботиться, — прокомментировал Ходжес.
— Но женщина была в хорошей форме, — отметила Изабель. — Ну, по крайней мере, Карстерс так говорит. Сильная. И помогали ей много. У нее были деньги, потому что…
— …они получили страховку, — заканчивает Ходжес. — Меня Холли дорогой просветила на этот счет.
Иззи искоса поглядывает на Холли. Холли не обращает внимания. Она разглядывает комнату. Фотографирует взглядом. Принюхивается. Проводит рукой по спинке маминого кресла. У Холли эмоциональные проблемы, женщина безумно начитанная, но при этом открыта к внешним раздражителям, как мало кто из людей.
Пит говорит:
— Две помощницы приходят утром, две днем, две вечером. Семь дней в неделю. Частная компания, — заглядывает в блокнот, — «Домашние помощники». Все, что нужно было тяжелого поднимать, делали они. Также есть экономка Нэнси Элдерсон, только, очевидно, ее здесь нет. В кухонном календаре написано: «Нэнси в Чагрин-фоллс» — отмечено сегодня, вторник и среду.
В холл зашли двое мужчин — также в перчатках и бахилах. Очевидно, из той части дома, где жила покойная Мартина. У обоих в руках пакеты с вещественными доказательствами.
— Все произошло в спальне и ванной, — говорит один из них.
— Есть у вас что-нибудь?
— Ну, примерно то, что и следовало ожидать, — говорит второй. — Вынули из ванны несколько седых волос, что не удивительно, ведь в ней мылась пожилая женщина. Нашли в ванной и следы кала — но только следы. Тоже ничего странного. — Увидев вопросительный взгляд Ходжеса, специалист добавляет — Она носила подгузник. Женщина ее подмывала.
— Фу-у-у… — кривится Холли.
Первый специалист говорит:
— Там есть и стульчик для душа, но он стоит в углу: на нем полотенца сложены. Похоже, им никто никогда не пользовался.
— Может, ее мочалкой обтирали, — говорит Холли.
Холли, видимо, до сих пор было противно — или от мысли о подгузнике, или о дерьме в ванной, — но ее взгляд и дальше бродит вокруг. Она могла бы о чем-то спросить, бросить какое-то замечание, но в основном женщина молчит: люди всегда ее пугали, особенно в замкнутом пространстве. Но Ходжес хорошо ее знает — ну, по крайней мере, насколько это возможно — и хорошо понимает: она настороже.
Заговорит она уже потом, и тут уже Ходжес будет внимателен. В прошлом году, когда распутывали дело Зауберса, он обнаружил, что внимательное прослушивание Холли серьезно окупается. Она мыслит вне шаблонов, часто в милях от шаблонов, и ее догадки могут оказаться просто чрезвычайными. И хотя она по природе и робкая — Бог ее знает, по каким причинам, — эта женщина способна выказывать отчаянную храбрость. Именно из-за Холли сейчас Брейди Хартсфилд, тот самый Мистер Мерседес, лежит в Клинике травматических повреждений головного мозга при Мемориальной больнице Кайнера. Холли шарахнула его по голове носком, наполненным шариками от подшипников, и проломила череп — и Хартсфилд не успел вызвать катастрофу еще более страшную, чем то кровавое событие у Городского Центра. Ну а теперь преступник живет в сумеречном мире, о котором главное светило Клинике травматических повреждений головного мозга говорит: «Стабильное вегетативное состояние».
— Парализованных можно мыть в душе, — добавляет Холли, — только это неудобно из-за того оборудования, к которому они подсоединены. Поэтому их, в основном¸ обтирают мочалкой.
— Пойдем на кухню, там светлее, — говорит Пит, и все так и делают.
Первое, что замечает Ходжес, — это сушилка для посуды, в которой стоит одна-единственная тарелка — та, с которой в последний раз ела миссис Эллертон. Кухонный стол просто сияет, а пол такой чистый, что хоть ешь с него. Ходжес думает: наверное, и ее кровать наверху также аккуратно застелена. Может, и ковры она пропылесосила. А тут такое — подгузник! Ну, видно, заботилась женщина, о чем могла. Как человек, который сам серьезно подумывал о самоубийстве, Ходжес может это понять.
Пит, Иззи и Ходжес сидят за столом на кухне. Холли просто слоняется вокруг — иногда останавливается за спиной у Изабель, глядя на фотографии на айпаде, которые Иззи сгруппировала в папку под названием «Эллертон / Стоувер», иногда заглядывая во всевозможные шкафчики, ее пальцы в резиновых перчатках касаются вещей осторожно, словно бабочки.